Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов
– Куда пойдешь? – не понял я.
– Так дыбать и пойду, – невинно объяснила девчонка.
Ох, спрашивается, кто учит ребенка плохому?
Анна Игнатьевна умчалась «дыбать» информацию, касающуюся пассии убитого раскольника, а я тем временем окончательно разобрался с вещами и всем прочим. Руки чесались привести в порядок бумаги, касающиеся смерти Ларионова, но мужественно запретил себе это делать – а чем я завтра на службе стану заниматься? Правда, нужно отчет о поездке написать, в канцелярию его сдать, но это недолго. Так что о делах – завтра.
Зато почистил револьвер, убрал его в стол, а потом решил сходить к парикмахеру, чтобы иметь при встрече с невестой приличный вид.
И тут раздался стук в дверь. Пришлось идти открывать.
К моему удивлению, за дверями обнаружил господина Сомова-младшего. Вернее – уже не младшего, а просто Сомова. Поручик нынче глава семьи.
– Мне нужно с вами поговорить, – сказал поручик Сомов вместо приветствия, глядя куда-то поверх моей головы.
– Говорите, – разрешил я.
Поручик сделал шаг, пытаясь войти в дом, но наткнулся на меня.
– Говорите, – повторил я.
– Невежливо разговаривать во дворе. Не хотите впустить меня внутрь?
– Нет, – покачал я головой.
– Я желаю поговорить с вами, – настаивал поручик.
Он, видите ли, желает. А кто сказал, что я с ним желаю говорить? Все, что он мог сказать, мог бы сказать во время допроса. Но вслух спросил:
– Вы хотите мне рассказать что-то новое? Нечто, касающееся смерти вашего отца?
– Да, это касается убийства моего отца.
– А какой смысл? – удивился я. – Расследование по факту убийства вашего батюшки я провел, дело передано в суд. Теперь я уже ничего не могу сделать. Или вы хотите сделать заявление о том, что убийца не госпожа Зуева?
Нет, такое заявление из области фантастики. Но если это и так, то лучше с этим к прокурору. Тот остановит начавшийся процесс судопроизводства, я получу открытое дело обратно.
– Я желаю поговорить с вами о тех показаниях, которые вы дадите суду.
Вот оно как. Любопытно. Что ж, придется впустить. Да и стоять в сенях в одном халате холодновато. Или послать Сомова куда подальше? Ладно, поговорю. Что я теряю? И законом это не запрещено.
Я пока еще и сам не знаю – станут ли меня привлекать в качестве свидетеля или ограничатся моим рапортом? Это уже решать прокурору или адвокату. Прокурору я не особо нужен, а вот для защиты мои показания покажутся важными и полезными. Придется давать пояснения и по жалобе самой Зуевой – какие меры принял, что сделал и что не сделал, – да и по самому расследованию убийства вопросы ко мне возникнут. Теоретически словам дворецкого, не задокументированным как полагается, а переданным мной, могут и не поверить. На официальном допросе старый хрен все отрицал. А как уж сопоставить его первичные показания с протокольными, присяжные решат. Думаю, присяжный поверенный убедит заседателей в том, что правду слуга сказал изначально, а уж потом соврал.
Мы прошли в дом. Не стал предлагать Сомову раздеться – я его в гости не приглашал, просто кивнул на стул. Дождавшись, когда поручик сядет, сказал:
– Слушаю вас внимательно.
В той своей жизни, если меня встречали такой фразой – мелкий ли чиновник, секретарша ли, – ужасно хотелось чем-нибудь кинуть в говорившего, а потом уйти. Увы, не всегда это удавалось. И Сомов пусть терпит.
– Господин Чернавский, если вы станете давать показания, то вы не должны упоминать того, что услышали от моего дворецкого.
Ого, он уже называет дворецкого своим? Не иначе поручик собрался подавать в отставку. А он наглец, однако. Ишь, я не должен.
– Напомните, Сомов (обращение соответствует моменту), – о чем я не должен упоминать?
– Вы не должны упоминать о том, что дворецкий слышал, как я сказал отцу о кольце под подушкой.
– Вот как? – усмехнулся я. – Как вы себе это представляете?
– Да как угодно. Скажете, что ошиблись, неправильно истолковали, вот и все.
Забавно. На суде я должен опровергать самого себя? С каких таких рыжиков?
– Назовите мне хотя бы одну причину, почему я не должен об этом упоминать?
– Потому что это ложь, – заявил поручик. – Дворецкий не говорил вам, что он слышал наш с отцом разговор. Это ваш домысел.
– Если это мой домысел, что вас смущает? – пожал я плечами. – Я на суде скажу, что слышал от дворецкого, он даст показания, что ничего не было. А вы, как честный человек, на голубом глазу заявите, что никакого кольца под подушку гувернантки вы не подкладывали, вот и все, а слова следователя – гнусность и инсинуация.
– В любом случае на мою репутацию будет брошена тень. А я не из тех людей, которые не дорожат своей честью. Я не судейский чиновник, а офицер. Моя честь и мои погоны – не пустой звук.
Опять хамит. Будь передо мной кто-то другой, возможно, и поверил бы. А еще бы поверил в то, что мне действительно примерещилось, что дворецкий и на самом деле что-то сказал. А этот мне про дворянскую честь говорит. Чего не люблю, так это высокопарных слов. Нет уж, я верю словам Зуевой. Несмотря на то, что она убийца и бедная гувернантка, она мне гораздо симпатичнее, нежели офицерик, позорящий свои погоны не очень красивой историей. Другое дело, что вслух о своих симпатиях и антипатиях я говорить не имею права. Как сказала обо мне подруга Зуевой – я только машина.
– Честь, Сомов, дело наживное, – утешил я поручика. – Год-два подождете, и все уляжется само собой. В полк вам никто сообщать не станет, а если узнают из газет – уйдете в отставку. Из Череповца, кстати, тоже можно уехать. Вы теперь богатый человек, продадите усадьбу, имение да купите квартирку где-нибудь в Петербурге, а то и в Париже. В Париже, кстати, дешевле. А умные люди все поймут правильно. Впрочем… Желаете защитить свою честь? Тогда посоветую вам нанять адвоката – пусть он от вашего имени подаст на меня в суд за клевету.
Если Сомов соберется судиться со мной, то адвоката ему лучше нанять московского либо столичного. Здешние не захотят с этим делом связываться. И сынок вице-губернатора им пока не по зубам, да и дело плохое. А столичные хотя бы денег заработают.
– А вы, господин следователь, неприятностей не боитесь?
– Каких, интересно?
– Допустим, я вас на дуэль вызову? – спросил поручик. Скривился в презрительной усмешке. – Скажете, небось, дуэли запрещены? Да, Чернавский, вы так и скажете. Мы – офицеры, мы свою кровь проливаем
