Выжить - Андрей Алексеевич Панченко
— Документы.
Я подал. Он сверил фотографию, фамилию, открыл увольнительную, поставил отметку о возвращении.
— Проходи.
Я прошёл через КПП, и только когда ворота остались за спиной, по-настоящему выдохнул. Не до конца. Но хоть как-то. Сходил блядь в увольнительную отдохнуть и спокойно подумать. А на деле, вместо отдыха получился зачет по боевой подготовке и уходу от преследования, в условиях, приближенных к боевым.
В расположение я вернулся вовремя. Писарь в канцелярии поднял на меня глаза, посмотрел на часы, протянул журнал.
— Расписывайся.
Я расписался, и молча положил перед ним пачку сигарет и кулек изюма. С писарем нужно было дружить, он всем ротным хозяйством ведает. Он списки для ротного составляет, на те же увольнительные, наказания, какие-то работы. Писарь первым узнает о грядущих проверках, изменениях в расписании выходов на полигон или о списках команд на отправку по другим частям. Ну и этим всем его полезность для солдата не ограничивалась. У писаря всегда можно было разжиться бумагой, конвертами, ручкой или тушью. Нашего писаря парни недолюбливали за «легкую» жизнь без марш-бросков, но дружили с ними все, потому что от его пера зависело очень много бытовых мелочей. Так что маленький подарок не повредит.
— Жить хочешь, — буркнул он, приняв подарок как должное.
— Очень, — ответил я.
Он хмыкнул, но развивать тему не стал.
В казарме уже шла обычная вечерняя суета. Кто-то подшивался, кто-то чистил сапоги, кто-то шепотом травил байки. На меня сразу уставились — ещё бы, человек из города вернулся. Я поставил пакет на табуретку, убрал не съедобную мелочевку в тумбочку, а сверху молча начал выкладывать гостинцы: лепёшки, конфеты, изюм, хурму, гранаты, виноград. Вокруг сразу начали подтягиваться свои.
— Нихрена себе…
— Во даёт…
Я только усмехнулся, отступая в сторону, с небольшим кульком продуктов, которые отложил специально для сержантов.
— Жрите, пока не отняли.
Парни загалдели, задвигались, кто-то уже ломал лепёшку, кто-то разворачивал бумагу с халвой. Я тоже улыбался, даже что-то отвечал. Но внутри улыбки не было. Потому что день закончился, а вот история — нет.
Эти трое нашли меня в чужом городе, среди толпы, возле части, где меня по идее вообще никто не должен был искать. Значит, ниточка тянулась гораздо дальше, чем мне хотелось думать. И мужик, лёжа в пыли с разбитой рожей, не соврал. Это и правда был не конец.
Утром я снова стоял в строю, как ни в чём не бывало. Форма — в порядке. Сапоги вычищены. Подворотничок свежий. Афганку я ночью всё-таки перешил нормально, так что вчерашний порез на рукаве теперь выглядел как старая, аккуратная штопка, на которую никто и внимания не обратит. Предплечье под тканью тянуло, плечо ныло, костяшки на правой руке припухли и саднили, но внешне я был образцовым курсантом сержантской роты. Хоть на плакат вешай.
Рота стояла на утреннем построении. Народ ещё не до конца проснулся, кто-то едва заметно зевал, кто-то шевелил плечами, разгоняя ночную скованность. Сержанты ходили вдоль шеренг, цепляясь глазами за сапоги, ремни и воротнички. Всё было как обычно. Я успел уже даже подумать, что, может, пронесло.
Не пронесло.
После завтрака, когда рота только вернулась в расположение и народ начал готовится к занятиям, ко мне подошёл дневальный.
— Серёгин.
— Я.
— К ротному. Срочно.
Ну вот. Началось. Я коротко кивнул и пошёл в канцелярию, по дороге уже перебирая в голове варианты. Вызвать могли по какому угодно поводу. Теоретически. Практически — я и сам прекрасно понимал, по какому именно. Вопрос был не в том, зачем вызывают, а в том, сколько уже знают.
Ерёмин сидел за столом, листал какие-то бумаги. Перед ним стояла кружка с чаем, уже остывшим. У шкафа торчал старшина, но, увидев меня, капитан махнул ему рукой:
— Свободен.
Старшина вышел, притворив за собой дверь. В кабинете стало тихо. Я встал у порога.
— Товарищ капитан, ефрейтор Серёгин по вашему приказанию прибыл.
Ерёмин не спешил. Дочитал бумагу до конца, положил её на стол, только потом поднял на меня глаза.
— Прибыл, значит.
— Так точно.
Он смотрел спокойно, внимательно, и от этого мне стало не по себе, хотя виду я не подал.
— Ну что, Серёгин, — сказал он наконец. — Расскажешь мне, как увольнение прошло?
— Нормально прошло, товарищ капитан. В городе был, на базар сходил, поел, купил кое-что из нужного, к сроку вернулся без опоздания. С отцом… пообщялся.
— Да? — Ерёмин слегка качнул головой. — И всё?
— Так точно.
Он ещё несколько секунд на меня смотрел, потом взял со стола карандаш и начал медленно катать его между пальцев.
— Интересно получается. В дежурную часть полка с утра пришёл запрос из комендатуры. Спрашивали, был ли кто-то из наших вчера в Чирчике. Возле базара, говорят, видели драку. Один военнослужащий сцепился с тремя гражданскими, вооруженными подручными предметами. Потом, при попытке задержания, напал на патруль и ушёл. Один патрульный пострадал, ушиб копчика. Гражданские тоже пострадали. Сильно. Но заявление почему-то писать не стали.
Он сделал короткую паузу.
— И как ты думаешь, Серёгин, почему мне вдруг стало любопытно, не ты ли это был?
Вот теперь надо было отвечать очень аккуратно. Не переиграть, не начать оправдываться слишком рьяно, но и не строить из себя полного идиота. Полный идиот в спецназе тоже подозрителен. Я чуть нахмурился, будто сам впервые слышу неприятную новость.
— Не знаю, товарищ капитан. Может, потому что я в увольнении был. Только это был не я, я себе такого никогда не позволил бы. А нарушителя армейской дисциплины я искренне осуждаю, не должен себя так вести воин Советской Армии!
— Молодец. Соображаешь.
Он встал из-за стола, обошёл его и остановился напротив меня почти вплотную.
— А теперь смотри сюда, Серёгин. Я сейчас задам тебе несколько вопросов. И я очень не люблю, когда мне врут. Понял?
— Так точно.
— На базаре был?
— Так точно.
— До какого времени?
— Точного времени не скажу. До вечера. Поел там и пошёл обратно, пора было возвращаться в часть.
— Один?
— Так точно.
— С гражданскими дрался?
Я посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно. Почти честно.
— Никак нет.
— От патруля не бегал?
— Никак нет.
— Патрульного не бил?
— Никак нет.
