Казачий повар. Том 1 - Анджей Б.
— Богато живут, — шепнул мне Фёдор.
— Дорогая штука? — спросил я тоже не повышая голоса.
— Чего шепчетесь? — правая бровь Завалишина удивлённо взметнулась вверх.
— У нас в станице сапогом раздувают, — развёл руками Фёдор.
— Ну, грешен, — согласился Завалишин. — Всякому человеку хочется себе жизнь упростить.
Хозяин начал раздувать мехами жар в самоваре. Его сын уселся на лавку, к нему присоединилась и хозяйка. Женщина взяла в руки старую, потрёпанную книгу. Уже не обращая на нас внимания, начала читать что-то с Василием. Точнее, мальчик послушно читал (не слишком хорошо для своего возраста), а жена Завалишина помогала с особенно трудными словами. Я прислушался — вдруг что-то знакомое?
— Ничто так не убивает время и не сокращает путь… как упорная, всепоглощающая мысль, — по слогам читал мальчик.
Я глянул на Федю, тот пожал плечами. Вдруг в дверь постучали. Женщина сразу же спрятала книгу. Я положительно ни черта не понимал.
— Открыто! — крикнул Дмитрий Иринархович.
Дверь через мгновение отворилась, и в дом вошёл штабс-капитан. Он усмехнулся, увидев нас, и начал стягивать перчатки.
— Как почуял, — с усмешкой заявил Завалишин.
— Чай? — спросил Фёдор.
— Запрещёнку, — ответил Алексей Алексеевич, проходя к нам.
Он обменялся рукопожатиями с Завалишиным. Мы с Фёдором отдали штабс-капитану честь.
— Вы б хоть окна закрывали, когда читаете, — продолжил штабс-капитан, а потом устало кивнул. — Продолжайте, это не моё дело.
Женщина кивнула и снова извлекла книгу. Я попытался приглядеться к обложке. Книга была переплетена заново, и, судя по ветхому состоянию, не в первый раз. Василий продолжил чтение:
— Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту…
— Что-то знакомое… — пробормотал я себе под нос.
— Не дай Бог, — улыбнулся Алексей Алексеевич, и я про себя проклял его тонкий слух.
— Как встреча с Муравьёвым? — спросил его Завалишин.
— Всё уладили, если ты о Крытине.
— Когда отбываешь?
Мы с Фёдором переглянулись. То, что Алексей Алексеевич обращался к Завалишину на «ты», еще куда ни шло. Но вот то, что тот не выкал его благородию, уже наводило на подозрения. При этом я точно помнил, что в церкви тот обращался к штабс-капитану на «вы», как и положено. И когда только так сблизились?
— Ещё пару дней попользуюсь гостеприимством Николая Николаевича, — ответил штабс-капитан.
Василий между тем продолжал читать:
— Во власти такой вот галлюцинации, д’Ар… д’Артаньян…
У меня глаза на лоб полезли. Но поскольку Алексей Алексеевич говорил о «запрещёнке», я не стал ничего выспрашивать у младшего Завалишина и его матери. Подошёл ближе к штабс-капитану и очень тихо, почти шёпотом, обратился к нему:
— Ваше благородие, а что… «Три мушкетёра» запрещены?
Я даже не знал, что их на русский переводили до советской власти! Штабс-капитан с улыбкой кивнул мне:
— Указом его Императорского Величества Николая I, долгих лет ему здоровья.
Очень хотелось сказать что-то вроде «понял, отстал», но я сдержался. Завалишин к тому времени отложил меха в сторону.
— Кстати говоря, Алексей, — совсем уж панибратски обратился он к штабс-капитану, — ты всё-таки поделишься со мной сокровищем?
— Я же обещал, — ответил тот.
Алексей Алексеевич извлёк из поясной сумки небольшой журнал. Он положил его на стол, и я прочитал на обложке: «Москвитянин».
— Здесь весьма недурственный перевод на русский «Макбета». Михаил Николаевич хорошо постарался, — сказал штабс-капитан.
— Да, я помню его перевод Гёте, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Спасибо большое, Алексей. Всё-таки ты золотой души человек.
— Я просто очень ценю образованных людей. За сим откланяюсь.
Он снова обменялся рукопожатиями с хозяином дома, а потом повернулся к нам. Мы с Федей вытянулись по стойке смирно и отдали штабс-капитану честь.
— Казаки, вы больше не в моём распоряжении. Но, может, ещё увидимся. Я обещал вашему приятелю Гордееву журнальчик. Да и тебе, Жданов, на пользу пойдёт.
— Будем рады свидеться, ваше благородие, — по-простецки сказанул Фёдор.
Алексей Алексеевич усмехнулся, кивнул нам и добавил на прощание:
— Помолюсь за вас ещё, казаки.
И с этими словами штабс-капитан нас покинул. Чай между тем был готов. Я пропустил момент, когда на самоваре оказался крупный заварочный чайник, и, отвлекшись на Алексея Алексеевича, не заметил, как и какой чай заварили. Завалишин налил его в пять больших кружек, поставил на стол блюдо с пряниками. Фёдор посмотрел на меня, и я сразу понял, о чём он.
— Дмитрий Иринархович, мы помолимся перед чаем? — спросил я.
— Бога ради, казаки, — улыбнулся он.
— Не по-порядку, — качнул головой Фёдор. — Старший в доме должен молитву читать, а не гости.
— Тоже верно, — кивнул Дмитрий Иринархович. — Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистой Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков.
Мы перекрестились. Василий сделал это не слишком уверенно, то и дело поглядывая на отца. Значит, молитва в их доме звучала не так уж и часто. После этого мы принялись за чай.
Оказался он на удивление мягким. Не слабо заваренным, а именно мягким. В котелке чай всё равно чуть горчил, а к тому же у этого был интересный привкус «дымка». Я с удовольствием отпил из чашки и улыбнулся. Завалишин положил передо мной пряник. Кивнув в знак благодарности, я откусил кусочек.
Пряник был не обычным, а с изюмом. Я немного подивился тому, что в доме ссыльного Завалишина был изюм, но пряник был слишком вкусным, чтобы открывать рот для глупых вопросов. Зато Федька не удержался:
— Дмитрий Иринархович, а вот… дом рядом с вами, двухэтажный. Он чей?
— Сейчас уже купца какого-то… но он редко там бывает. Купил у моих друзей, когда те поехали на Петровский завод.
— Друзей? — спросил я, с трудом оторвавшись от пряника.
— Нарышкины, — ответил Дмитрий Иринархович. — Елизавета Петровна его ещё в двадцять восьмом построила. А потом следом за Мишкой уехала.
Про Михаила Михайловича Нарышкина я со школьной скамьи ещё что-то помнил. Великий был человек, и тоже декабрист. К счастью, переживший ссылку и вернувшийся потом на государственную службу.
— Слышал, большого сердца человек, — сказал я.
Дмитрий Иринархович кивнул.
