Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
Герман Геринг стоял чуть в стороне, у окна.
Он не перебивал, не задавал вопросов и не уточнял. Только лениво покачивал головой и разглядывал карту Франции, запоминая детали. Когда Розенберг закончил перечисление замков, Геринг едва заметно усмехнулся.
Он уже видел аэрофотоснимки. Люфтваффе фотографировала всё — мосты, дороги, станции, замки. И транспорт из Парижа к замкам в долине Луары тоже попал в объективы камер.
«Культурная миссия», — подумал он. — Этот теоретик собирается каталогизировать Европу.
Розенберг кивнул, стараясь не выдать облегчения. Одобрение фюрера было редкой валютой — её выдавали нечасто.
21 мая 1940. Управление внешней политики НСДАП.
Позднее, в своём кабинете в Управлении внешней политики НСДАП, Розенберг позволил себе немного расслабиться. И именно в этот момент адъютант постучал и, дождавшись разрешения, вошёл и, заметно волнуясь, доложил:
— Господин рейхсляйтер… срочное донесение из Франции. Основные коллекции действительно прибыли в Шамбор. Однако…
Розенберг медленно поднял взгляд.
— Что значит «однако»?
— «Мона Лиза» отсутствует. В замке находится фальшивка — копия, причём низкого качества. Хотя по всем документам проходит как оригинал. Сам оригинал, по словам источника, туда не поступал.
В кабинете стало тихо.
— Вы уверены?
— Источник проверенный, господин рейхсляйтер.
Розенберг прошёлся вдоль стола. Гитлер лично интересовался символами. «Мона Лиза» — не просто картина. Это эмблема Франции, её бесценный шедевр мирового искусства.
— Подготовьте группу. Небольшую, из проверенных людей. Нам необходимо срочно установить местонахождение оригинала до того, как фюрер задаст следующий вопрос. И желательно — спасти картину и вывезти её в Германию.
Вечером того же дня состоялся занятный телефонный разговор.
Берлин уже темнел, когда Альфред Розенберг велел соединить его с рейхсмаршалом.
Связь устанавливалась не сразу, и вскоре на том конце трубки ответил густой, с лёгкой ленцой голос.
— Розенберг? Чем грубый солдафон может быть полезен делу спасения всей европейской культуры?
Геринг умел говорить так, будто делает одолжение уже тем, что слушает. Слова были вежливыми, интонация — почти издевательской.
Розенберг выпрямился, хотя собеседник его не видел.
— Речь идёт о некоторых мероприятиях в районе Луары. Личное поручение фюрера. Требуется присутствие небольшой группы. Вопрос носит идеологический характер.
Пауза. Где-то на другом конце линии звякнул бокал.
— Идеологический? — лениво переспросил Геринг. — Собираетесь агитировать баранов или коров, записывать в партию, Розенберг?
— Если фюрер посчитает это необходимым, — сухо ответил Розенберг, — то да, даже агитировать баранов.
Геринг усмехнулся.
— Любопытно. Обычно бараны не требуют транспортировки силами люфтваффе.
— Это особые бараны, рейхсмаршал, — произнёс Розенберг, теряя терпение.
— Конечно, мой дорогой Розенберг. Люфтваффе всегда готова содействовать культурному развитию… баранов. Я выделю транспорт и одного из лучших офицеров для координации.
«Офицера», — зло повторил про себя Розенберг. Он прекрасно понимал, что это означает.
— Благодарю вас, рейхсмаршал.
— Мы все служим одной великой цели, — мягко произнёс Геринг, мысленно добавив: пополнения моей коллекции.
Трубка легла на рычаг.
Розенберг остался стоять в тишине кабинета, физически ощущая всю неадекватность ситуации.
А в Каринхалле Геринг вызвал начальника разведки люфтваффе, генерал-лейтенанта Йозефа Шмида по прозвищу «Беппо».
— Посадите аналитиков изучить снимки Шамбора и окрестностей Ле-Мана. И отберите троих толковых людей для работы во Франции.
— Из парашютистов? — уточнил Шмид.
Геринг скривился.
Шмидт был предан лично ему, как служебная овчарка, но мыслительные процессы у него шли с заметным проскальзыванием. Он умел отдавать приказы, строить людей и чертить стрелки на карте, но когда разговор заходил о тонкой игре между ведомствами или о том, зачем вообще всё это затевается, в глазах у него появлялось выражение человека, которому внезапно предложили обсудить философию.
Геринг это ценил. Преданность — безусловная. Инициатива — строго дозированная. Думает медленно, но слушается быстро. Идеальный подчинённый для сложных времён.
— Нужны двое для силовой поддержки — из штурмовиков, желательно прошедших Голландию. И один офицер из разведки. Умный. С опытом работы на чужой территории. Чтобы умел входить в контакт, вербовать, договариваться и исчезать, если потребуется.
Он постучал пальцем по карте Луары.
— Все трое — с хорошим французским и без заметного акцента. У нас хватает людей из Эльзаса и Лотарингии.
Пауза затянулась.
— Розенберг едет агитировать баранов. Я хочу знать, кто там на самом деле пасётся.
В это же время сотрудники СД, подчинённые Гиммлеру, перехватили часть телефонных переговоров.
— Французские коллекции… замки… особый интерес фюрера…
Из Берлина ушла шифровка агенту в Париже:
«Установить точное местонахождение эвакуированных ценностей Лувра. Проверить, соответствует ли информация о Шамборе действительности. Приоритет — объекты особой символической значимости».
Три центра немецкой силы пришли в движение одновременно.
22 мая 1940 года. Даунинг-стрит. Лондон.
Кабинет был пропитан табачным дымом и усталостью.
Уинстон Черчилль провёл уже несколько часов в бесконечных совещаниях с армией, флотом и военным кабинетом. Карты побережья Северной Франции были исписаны цветными карандашами — стрелки сходились к Дюнкерку со всех сторон. Дюнкерк. Канал. Песчаная полоска надежды.
Двести тысяч британских солдат оказались в ловушке. Немцы вышли к морю. Мышеловка захлопнулась, и кольцо сжималось.
В конце длинного дня настала очередь разведки.
Стюарт Мензис, глава Secret Intelligence Service, более известной как MI-6, ждал, пока премьер-министр оторвётся от карты.
Черчилль выглядел измотанным. Он работал без отдыха уже две недели, и это должен был быть уже третий его визит во Францию за месяц. Ещё один перелёт в этот раздражающий, паникующий Париж. И, если повезёт, — хоть немного поспать в самолёте.
— Немцы укрепляют позиции вокруг Дюнкерка, — спокойно доложил Мензис. — Давление усиливается. Французская координация ослабевает.
Черчилль кивнул. Он слышал это весь день — только другими словами.
Мензис выдержал паузу.
— Есть ещё один момент, требующий вашего внимания, премьер-министр. Французы эвакуировали основные коллекции из Лувра.
Черчилль чуть раздражённо поднял бровь. Дюнкерк горит, империя висит на волоске — и тут какой-то Лувр.
— И что с того?
— По нашим сведениям, не все экспонаты прибыли по назначению, и у наших противников наблюдается повышенная активность в этом направлении.
Черчилль на секунду задумался, затем скривился и медленно выдохнул:
— Примите меры. Пошлите кого-нибудь вменяемого. Стюарт, мне ли вас учить.
— У меня есть человек на примете, — спокойно сказал Мензис. — Морская выправка, хороший французский, разбирается в предмете, привычка действовать в одиночку.
Черчилль устало усмехнулся.
— Дайте ему самое скучное имя, какое найдёте. — Он на секунду задумался.
Мензис улыбаясь предложил:
— Бонд?
Черчилль махнул рукой:
— Сойдёт. Я буду звать его Бонд.
