Год урожая 5 - Константин Градов

всё равно придётся планировать уже при другой погоде.

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Дорохов слушает.

— Павел Васильевич? Корытин.

Голос у Корытина за зиму не изменился. Сухой, ровный, тембр московского кабинета, в котором телефон поднимают со второго гудка.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Павел Васильевич. Не отрываю?

— Слушаю.

— Коротко. У вас как — рабочий ритм?

— Рабочий. С сегодняшнего.

— Хорошо. У нас, как Вы понимаете, ритм переменился. Без подробностей: в Москве сейчас не говорят громче, чем нужно, и не пишут больше, чем разрешено. Это понятно?

— Понятно.

— Это не значит, что круг распался. Это значит, что круг работает иначе.

— Слышу.

— Левин просил передать: апрель. Семинар по хозрасчёту в сельском хозяйстве, у него на квартире, рабочий формат. Третья суббота месяца. Если Ваша посевная позволит — он рад будет видеть.

— Третья суббота апреля — это четырнадцатое.

— Двадцать первое. Четырнадцатое — вторая.

— Принято. Запишу.

— Ещё один момент, Павел Васильевич. По вашему хозрасчёту — бумаги, которые мы готовили в восемьдесят третьем, в силе. Они защищены прежним курсом. Сейчас никто их не отменяет, никто не подтверждает. Они лежат. Это лучшее из возможного на сегодня.

— Понял. Не трогаю, не выпячиваю.

— Именно. Вы у себя в «Рассвете» работайте, как работали. Сеть — как идёт. Магазин ваш в Медведевском — открывайте, без шума. Если Вас спросят — отвечайте по бумагам восемьдесят третьего. Никому от этого хуже не будет.

— Принято.

Корытин коротко кашлянул.

— И последнее. По обкому. Валерий Иванович Стрельников Вас в этом году, скорее всего, пригласит на разговор. Не сразу — позже, ближе к лету или к осени. Когда — приглашение придёт, не я Вам передам.

— Спасибо за предупреждение.

— Это не предупреждение. Это сводка погоды. Будьте здоровы, Павел Васильевич.

— Будьте здоровы, Алексей Павлович.

В трубке щёлкнуло. Гудки. Я положил трубку.

Достал записную. Открыл. На странице с десятью пунктами, под четвёртым, дописал: «21 апреля — Левин, семинар». Под десятым, после короткого пробела, ещё одну строчку: «Стрельников — лето или осень. Ждать приглашения, не идти первым». Закрыл, убрал во внутренний карман.

Посмотрел в окно. Деревня тиха. Дым у Антонины уже выровнялся, у Лёхи поднялся столбом, у Кузьмича к печи никто не подошёл. Весна на бумаге, по факту — поздняя зима. Москва на паузе, но в этой паузе слышно дыхание.

На паузе работать я научился не сегодня. Этим я в шестой год живу.

Телефон зазвонил во второй раз через сорок минут. Я как раз заканчивал письмо к Сомовой по полю семь.

— Дорохов слушает.

В трубке — пауза. Не глухая, живая. Кто-то на том конце ждал, пока я отзовусь.

— Дорохов.

Артур.

Я отложил ручку.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Паш.

«Паш» — а не «Дорохов». За семь лет дружбы Артур меня называл Дороховым в девяноста случаях из ста; «Паш» появлялось у него в двух ситуациях. Первая — когда выпили. Вторая — когда серьёзно.

— Случилось что?

— Случилось, не случилось — я сам разбираюсь. Бэлу выписали в пятницу. Дома. Слабая, ходит по комнате. Доктор сказал: тёплый климат, тишина, режим. Москва сейчас — сам понимаешь.

— Понимаю.

— Я подумал. Долго думал. Я к тебе.

Я слушал. Не торопил. У Артура — своя манера: сначала факт, потом обрамление; перебивать в этой точке — путать его собственный счёт.

— Дорохов, — сказал он, и голос у него стал ровнее, как всегда становился, когда переходил к делу. — Я приеду. Через две недели.

— Один?

— Нет. С Бэлой.

Я не сразу ответил. Внутри у меня щёлкнуло — не удивление, не радость, а что-то третье, похожее на признание факта, который висел в воздухе с осени. С того нашего октябрьского ужина в «Праге», когда Артур говорил про чистку у себя в министерстве, а я слушал и молчал, потому что знал: предлагать ему «приезжай» — это менять его жизнь, а такое предлагают только когда другая сторона сама почти готова. Артур, видимо, дозрел.

— Когда конкретно? — спросил я.

— Семнадцатого марта. Поезд на Курск, вечерний. Утром восемнадцатого — у Вас.

— У нас.

— У вас. Пока — у вас.

— Артур.

— Слушаю.

— Бэле что нужно? Из бытового, по дому, по медицине — список.

— Список будет. Вышлю с письмом завтра. По бытовому — простое: тёплая комната, чтоб не дуло, печь нормальная, без угара. По медицине — ничего особенного, но Зина-фельдшерица с ней пусть познакомится в первые дни, давление мерить раз в неделю.

— Сделаю. У тёти Маруси вторая половина пустует. Печь перебирали в августе. Я с ней поговорю сам.

— Подойдёт. На первое.

Артур помолчал. У Артура помолчать — это не пауза, это переход.

— Дорохов. Я хочу сразу проговорить. Я еду не гостем. Я еду — посмотреть, как у меня здесь живётся. Если живётся — останусь. Если нет — Бэла окрепнет, и мы вернёмся. Я не хочу, чтобы ты подгонял мне рабочие планы под эту поездку. Я хочу две недели тишины и потом разговор.

— Принято. Без планов.

— И ещё. Жить по-старому в Москве — больше нельзя. Я в этом разобрался. Это не про политику, это про меня. Поэтому — еду.

— Слышу.

Он замолчал. В трубке зашумело — кто-то прошёл в его коридоре, кашлянул, дверь хлопнула.

— Бэла как? — спросил я.

— Бэла — слабая. Бэла — упрямая. Бэла говорит: «Артур, в деревню — не худшее, что может с нами случиться». И смеётся. У неё, как в инфаркт, ничего внутри не сломалось. Только сосуды.

— Это много.

— Да. Это много.

Я дописал на той же странице, где утром Левин и весной Стрельников, ещё одну строчку: «17 марта — поезд. Артур и Бэла. Тётя Маруся, вторая половина. Зина — давление еженедельно». Это было третье и последнее за сегодня обращение к записям; больше — не открою, переписывать набело — вечером.

— Артур.

— Да.

— Я тебя жду.

— Знаю, что ждёшь. Поэтому и звоню сейчас, а не за два дня. Чтобы ты успел.

— Чтобы я успел.

— Целую Валентину и Катю. До семнадцатого.

— До семнадцатого.

В трубке щёлкнуло. Я положил её аккуратно, как клал всегда после серьёзных разговоров: не для звонившего, для себя. Жест, замыкающий контакт.

Поднялся. Прошёл к окну.