Выжить - Андрей Алексеевич Панченко
Первый же вечер показал, что расслабляться мне не дадут. После ужина Воронцов подозвал меня к тумбочке дневального.
— Ефрейтор, — сказал он с таким выражением, будто пробовал слово на вкус. — Завтра с утра проверю у твоего отделения всё. Подворотнички, сапоги, ремни, имущество, внешний вид. Один косяк — выдеру всех. Но начну с тебя. Понял?
— Так точно.
— Тогда не стой. Работай.
И я пошёл работать.
Сначала поднял своих шестерых, собрал после вечерней чистки оружия у стеллажей и коротко объяснил расклад. Без начальственного тона, потому что сам ещё толком не привык.
— Слушайте сюда. Завтра с утра нас будут смотреть с лупой. Если кто-то думает, что можно опять влезть в мятое хэбэ, с грязной прягой и сапогами как после свинарника, то передумайте. Мне за вас прилетит первым, а потом уже вам от меня. Поэтому сейчас проверяем всё.
Они молчали. Смотрели кто куда. Один только кивнул сразу — Колька из Воронежа, спокойный парень, невысокий, но жилистый, ну и Макс готов был меня поддержать во всем, остальные стояли с кислыми мордами.
Я быстро понял, в чём главная проблема. Командовать людьми, с которыми ты только вчера был наравне — занятие так себе.
— Сапоги все почистили? — спросил я. — Подворотнички подшиты? У кого ниток нет?
Нашёлся один без ниток, второй потерял иголку, у третьего бляха была тусклая, у четвёртого вообще потерялась пуговица на кармане. Пришлось бегать, искать, менять, одалживать, объяснять. Где-то помогал сам, где-то просто стоял над душой и заставлял переделывать.
Один из моих, рыжий хохол по фамилии Дяченко, в какой-то момент не выдержал:
— Ты, Серый, не перегибай. Мы и без тебя знаем, что делать.
Я посмотрел на него и спокойно ответил:
— Если бы знали, я бы сейчас тут не стоял.
Он скривился, но спорить не стал. Видимо, сам понимал, что возразить нечем. Потом мы ещё минут двадцать разбирались с имуществом. Лопатки, чехлы, ремни, фляги, подсумки, противогазы. Я впервые по-настоящему понял, какая это дурная должность. Ты не отвечаешь только за себя и не отдыхаешь, когда у тебя самого всё готово. Ты просто следишь, чтобы шестеро взрослых лбов не потеряли своё барахло и не выставили тебя идиотом.
На следующее утро нас проверили действительно с лупой. Воронцов прошёлся вдоль строя, ткнул одному в подворотничок, второму в сапог, третьему дал подзатыльник, потому что панамы сидела чуть выше на затылке, чем надо, потом остановился напротив меня и молча осмотрел с ног до головы.
Я стоял по стойке смирно, смотрел поверх его головы и ждал. Он перевёл взгляд на моё отделение, снова на меня, кивнул сам себе и пошёл дальше. Для стороннего человека — ничего. А по армейским меркам — почти благодарность.
Но едва закончился осмотр, как началась обычная мясорубка. Сначала бег, потом полоса препятствий, потом занятия по тактике, потом ПДП, потом стрельбы. И всё это уже с поправкой на то, что я теперь должен был не только сам не тупить, но и успевать краем глаза смотреть за своими.
На тактике нас вывели за территорию части, на учебное поле. Сухая земля, камни, редкий кустарник, пыль столбом. Солнце с самого утра било так, будто мстило нам за что-то личное. В полном снаряжении, с автоматами, нас гоняли по отделениям. Перебежки, залегания, развёртывание в цепь, выход на рубеж, отход, обход условного фланга.
Капитан Бирюков ходил между группами и смотрел. Он вообще редко вмешивался по мелочи, но если уже останавливал, то по делу.
В какой-то момент мой правый край поплыл. Дяченко, тот самый, что вечером пытался ерепениться, при перебежке начал отставать, потом вообще залёг не там, где надо, и перекрыл сектор стрельбы Кольке. Капитан это увидел сразу.
— Стоп! — гаркнул он так, что даже соседнее отделение замерло.
Подошёл, посмотрел на Дяченко, потом на меня.
— Это кто у тебя такой умный?
— Рядовой Дяченко, товарищ капитан.
— Я вижу, что не маршал Жуков. Почему лежит не там, где приказано?
Я уже открыл рот, но он не дал ответить.
— Ты командир отделения, или поссать вышел? Объясни своему бойцу, что в реальном бою из-за такой самодеятельности он тут же погибнет. А если из-за него откроется фланг, то с ним рядом ляжете вы все. Доступно объясни. У тебя одна минута.
— Есть.
Я бегом отправился на позицию, наклонился к Дяченко и тихо сказал:
— Ещё раз так сделаешь — я тебя сам ночью подниму и буду мудохать до утра, урод! Не потому, что ты мне не нравишься лично, а потому что из-за тебя и меня и всё отделение сейчас будут иметь как шлюх вокзальных. Ты понял меня Дяченко?
Он посмотрел зло, но уже без вчерашнего гонору.
— Понял.
— Тогда работай как сказано. Не умничай.
После этого он действительно собрался. Видимо, дошло.
На стрельбище в тот же день было ещё веселее. Нас разбили по рубежам. Сначала стреляли из своих АКС, потом показывали работу с ПКМ. Не давали, конечно, каждому стрелять вдоволь, но подержать, прицелиться, дать короткую очередь, отработать смену положения и зарядку заставляли.
Пулемёт мы тогда держали в руках в третий раз в жизни, а стреляли впервые. Тяжёлый, злой, совсем другой по ощущению. Не автомат, с которым можно вертеться, как угодно, а настоящая рабочая железка. Я отстрелялся нормально, а вот тот же Дяченко, уронил короб в песок, и не почистив свободный конец ленты, зарядил её в пулемет.
Я сам увидел косяк, и помня выволочку, устроенную мне в поле, ждать не стал. Меня внезапно охватила злость. Я ведь сейчас опять из-за этого урода попаду, и тогда прощай даже крохи свободного времени, которого у нас и так считай нет. Один короткий бросок вперед, и Дяченко получает мощный пинок сапогом по заднице, ещё до того, как инструктор успел отрыть рот.
— Смотри что делаешь урод! — Прошипел я воющему от боли бойцу — Он же заклинит или задержку даст.
— Молодец ефрейтор. — Хмыкнул инструктор, забыв объявить Дяченко наказание. — А теперь скажи мне, как в такой ситуации должен поступить пулеметчик во время боя?
— Если времени нет — протащить грязную часть ленты через приемник не стреляя. Если время позволяет, очистить ленту с помощью подручных
