Леонид. Время испытаний - Виктор Коллингвуд

— Георгий, я по поводу истребителя И-17. Проект уперся в производственный тупик. Нам нужно вывести Авиазавод номер один из подчинения Главка и передать его в единоличное управление конструктора Яковлева. Да и вообще — сделать предприятие опытным, где будут ставить на крыло все новинки авиапрома. С конструкторами я уже это обсуждал — они «за». Товарищ Сталин в целом тоже не против. Но вот послал к тебе. Обсудить.

Маленков даже не открыл папку. Его одутловатое лицо медленно пошло красными пятнами.

— Ты в своем уме, Леонид Ильич? — тихо, с тщательно сдерживаемым гневом произнес он. — Авиазавод номер один — это флагман нашей индустрии! Это тысячи рабочих, серийные заказы! А кому ты предлагаешь его отдать? Яковлеву? Да ему двадцати восьми лет нет! Он мальчишка, конструктор авиеток, у которого за душой ни одного дня серьезного руководящего опыта!

Он тяжело оперся ладонями о стол, подавшись вперед.

— Это анархия, товарищ Брежнев. Подрыв плановой системы. Более того, — Маленков прищурился, и в его голосе зазвучал металл, — вы предлагаете изъять флагманское предприятие из ведения Главка. Из-под контроля ЦК. По сути, вы забираете завод у меня и замыкаете его на себя и своего карманного конструктора.

Он ударил в самую точку. Маленков был слишком умен, чтобы не видеть истинной расстановки сил.

Но так или иначе, надо было его убеждать.

— Ну, во-первых, мы с тобой немногим старше Яковлева. Во-вторых — я не забираю у тебя с завод, Георгий! — я выдержал его взгляд, ни на миллиметр не отступив назад. — Наоборот. Предлагаю идеальное оправдание.

Маленков замер. Слово «оправдание» в эти дни звучало на Старой площади как музыка.

— Поясни, — сухо велел он, опускаясь обратно в кресло.

Я придвинулся ближе и заговорил негромко, размеренно, разя прямо в его главные страхи:

— Смотри, если завод останется в Главке, И-17 завязнет в очередях. Сроки будут сорваны. И когда Хозяин спросит, почему новейший истребитель до сих пор на бумаге, Главк начнет кивать на смежников, смежники на Главк… А крайним, как куратор направления, окажешься ты. Тебя обвинят в бюрократизме и срыве важнейшего оборонного заказа. Это ведь почти вредительство, Георгий. Сам знаешь, как быстро сейчас навешивают такие ярлыки!

Маленков чуть заметно дернул щекой. Тень Лубянки незримо проплыла по кабинету.

— А теперь представь другой расклад, — продолжил я. — Допустим, забрали у тебя завод. Соответственно, плановые показатели тоже сняли! Так что если будет невыполнение плана — будет, на что ссылаться и чем оправдываться. Выйдет, что ты — смелый, дальновидный партиец, поддержавший молодую инициативу в обход замшелых бюрократов. Если у Яковлева все получится — ты в дамках, это твоя же кадровая победа.

— А если этот мальчишка провалит дело? — мрачно спросил Маленков.

— А если провалит, — я позволил себе легкую, холодную усмешку, — то виноват будет только он один. Ему дали ему всю полноту власти — значит, на нем лежит вся полнота ответственности. У нас будет готовый, единоличный виновник срыва, с которого можно будет с чистой совестью снять голову. И твоя репутация останется безупречной. Орел — ты выиграл. Решка — проиграл Яковлев. Как по мне — отличный расклад!

В кабинете повисла тишина. Маленков смотрел на папку. Я видел, как в его глазах борется жажда абсолютного контроля и животный страх за собственную номенклатурную (а возможно, и физическую) жизнь. Уступить завод — значило потерять часть влияния. Но остаться без «козла отпущения» в эпоху чисток — значило подставить свою шею под топор.

Аппаратный инстинкт выживания победил.

Маленков медленно, словно нехотя, открыл папку. Достал из черного мраморного прибора перьевую ручку.

— Играешь с огнем, Леонид Ильич, — негромко произнес он, не поднимая глаз. — Надеюсь, твой конструктор понимает, что в случае неудачи я его не пожалею.

С этими словами он поставил в углу документа свою размашистую визу согласования.

Первый и самый трудный бюрократический бастион был взят. Теперь путь к Хозяину был открыт.

Идя по коридорам власти, я больше не обращал внимания ни на ковровые дорожки, ни на массивные двери. Теперь я смотрел на людей. И то, что я видел, говорило о моем новом статусе красноречивее любых должностей. И, что характерно, все знали, какую роль сыграл в этих событиях я.

Аппаратный вес в этой системе измерялся не ромбами в петлицах, а тем, как с тобой здороваются в кулуарах. Встречные чиновники — обычно надменные, вечно спешащие функционеры — теперь замирали, почтительно кивали первыми и старались незаметно уступить дорогу. В их глазах читалась смесь уважения и страха. Для них я больше не был просто головастым инженером-выскочкой с хорошими идеями. В их системе координат я стал безжалостным хищником, который за пару недель «сожрал» всесильного Генриха Ягоду и играючи свернул шею кремлевскому фавориту Ежову. И теперь, шагая по коридорам ЦК, то и дело ловил на своей скромной персоне не снисходительные, а льстивые, заискивающие взгляды. Я обрел репутацию человека, переходить дорогу которому — смертельно опасно.

Меня начинали бояться.

Это отношение достигло апогея в приемной Хозяина. Александр Николаевич Поскребышев, бессменный сталинский секретарь, славившийся своей грубостью и привычкой мариновать наркомов в приемной часами, при моем появлении тут же поднялся из-за стола.

— Добрый день, Леонид Ильич, — он первым протянул руку, что было знаком высшего расположения. — Чаю с дороги? Иосиф Виссарионович у себя, сейчас доложу.

Никакого ожидания. Через минуту я уже входил в кабинет.

Сталин был в хорошем расположении духа. Я положил на его стол проект постановления о передаче опытного цеха Авиазавода № 1 в подчинение Яковлеву. Вождь взял бумагу, пробежал по ней глазами и, заметив в углу размашистую визу Маленкова, усмехнулся в усы. Он, несомненно, прекрасно понимал, как именно я заставил осторожного куратора от ЦК подписать этот документ. Сталин ценил такую хватку. Не задав ни единого вопроса, он взял сине-красный карандаш и поставил на документе твердую утверждающую резолюцию.

Внутри меня ликовало чувство победы. Бюрократическая стена была пробита. Яковлев получил свой завод, и теперь И-17 полетит в срок.

— Хорошая работа, товарищ Брежнев, — Сталин отложил подписанный документ в сторону. — А теперь присядьте. И почитайте вот это.

Он достал из другой папки пухлый меморандум и пододвинул ко мне.

— Ваша инициатива на авиационном показе дала неожиданные всходы. Военные прислали. Товарищ Алкснис вот… пишет.

Взяв бумагу, начал читать, ожидая увидеть там восхищенные оды цельнометаллическим монопланам. И с каждой строчкой мне