Леонид. Время испытаний - Виктор Коллингвуд
— Между тем, — я немного подался вперед, понизив голос до доверительного полушепота, — у меня есть кое-какие сведения о том, что товарищ Ежов по своим моральным и деловым качествам совершенно не приспособлен к управлению чем бы то ни было. А особенно таким серьезным ведомством. Он просто псих. И если он получит власть, то утопит в крови всех. Включая нас с вами.
Агранов медленно откинулся в кресле. Настороженность в его глазах сменилась холодным, оценивающим блеском. Он понял, куда я клоню.
— Понимаю вас, Леонид Ильич, — тихо произнес он. — Так давайте поможем друг другу. И государству, разумеется. Оградим Хозяина от… кадровой ошибки.
Сделка состоялась. Без рукопожатий и клятв — мы просто скрепили наш союз общим врагом и общим риском.
Как только решение было принято, Агранов преобразился. Интеллектуал-чекист оказался в своей родной стихии провокаций и негласных операций.
— Он сейчас в Вене, — Агранов задумчиво потер подбородок. — Город удобный. Клиника, скука, свободное время. Николай Иванович, при всей своей внешней партийной аскетичности, крайне падок на выпивку и женское внимание. Мы организуем классический подход.
— Без лишней сложности, Яков Саулович. Нам нужен железобетонный результат.
— Обижаете. Все будет разыграно как по нотам, — усмехнулся Агранов. — Случайная симпатия. Миловидная горничная из местных. Пара бокалов вина. А затем, в самый пикантный момент — внезапный визит «представителей австрийской криминальной полиции». Или контрразведки. Громкий скандал. Для функционера ЦК за границей это конец карьеры. Ему предложат выход — замять дело в обмен на подпись под одним интересным документом о сотрудничестве.
— Он подпишет?
— Подпишет, — уверенно кивнул Агранов. — Он трус. А через три дня пакет с фотографиями из отеля и копией его расписки ляжет на стол Хозяину. После такого Иосиф Виссарионович ему даже должность управдома не доверит.
— Сколько времени вам нужно? — спросил я, поднимаясь.
— Мои люди в Европе работают быстро. Дайте мне четверо суток.
Я вышел из кабинета, прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре было по-прежнему сумрачно. Я шел к выходу, чувствуя на губах горький, пепельный привкус. Я только что сделал то, от чего брезгливо отказался Берзин — заказал грязную, подлую провокацию против члена ЦК, используя иностранную агентуру.
Мои руки больше не были чистыми. Я окончательно втянулся в эту безжалостную политическую мясорубку. Но, вспоминая будущие расстрельные полигоны тридцать седьмого года, я твердо знал: если цена за то, чтобы остановить кровавого карлика — моя собственная совесть, я заплачу эту цену не торгуясь.
Интерлюдия.
Николай Иванович Ежов стоял перед высоким, от пола до потолка, зеркалом в тяжелой позолоченной раме. Он был одет в хороший, купленный здесь же, в Вене, костюм, но ткань сидела на его тщедушной фигуре, мягко говоря, мешковато. Ежов хмурился, пытаясь придать лицу суровое, государственное выражение — взгляд будущего вершителя судеб, несгибаемого меча революции. Но из зазеркалья на него по-прежнему смотрел уставший, болезненный человек с колючими, бегающими глазками.
Чтобы заглушить комплекс неполноценности, он подошел к столику и плеснул себе в хрустальный бокал еще французского коньяка. Выпил залпом, не смакуя. По телу разлилось обманчивое тепло. Здесь, за границей, вдали от тяжелого взгляда Хозяина и кремлевских интриг, ему хотелось чувствовать себя всесильным.
В дверь негромко, деликатно постучали.
— Zimmerservice, — раздался приятный женский голос.
Ежов поправил галстук и буркнул: «Herein».
Вошла горничная — миловидная, русокосая австрийка с крахмально-белым передником поверх строгого платья. Она принесла свежие полотенца, но, встретившись взглядом с постояльцем, вдруг робко опустила глаза. В ее движениях сквозило то самое подобострастие, та смесь испуга и восхищения перед «важным иностранным господином», которых Ежову так не хватало в Москве, где каждый норовил указать ему на его место.
Девушка начала протирать пыль с полированного бюро, то и дело бросая на него быстрые, полные наивного любопытства взгляды. Ежов усмехнулся. Коньяк ударил в голову. Он подошел ближе. На ломаном немецком, мешая слова, он спросил, как ее зовут. Она ответила, мило краснея. Он предложил ей бокал вина — просто так, с барского плеча.
Она замялась, испуганно оглянулась на дверь, но бокал взяла. Опустошив его, девушка рассмеялась — искренне, звонко. Она смотрела на него снизу вверх, и в этот момент Ежов действительно почувствовал себя титаном. Он положил руку ей на талию. Она не отстранилась, лишь податливо вздохнула, признавая его силу и власть. Пиджак полетел на кресло, воротник рубашки был расстегнут. Николай Иванович торжествовал, упиваясь своим внезапным триумфом.
Тихий щелчок английского замка прозвучал как выстрел.
Дверь распахнулась. Ежов даже не успел отшатнуться от кровати, как номер озарился ослепительной, безжалостной вспышкой магния. Потом еще одной. И еще.
Горничная пронзительно вскрикнула, закрыла лицо руками и метнулась в угол.
Ежов, ослепленный, тяжело дышащий, судорожно натягивал на плечи рубашку. Прямо перед ним стояли трое. Один из них, невозмутимо меняя фотопластинку в громоздкой камере, сделал шаг в сторону. Вперед вышли двое мужчин в строгих темных пальто. Лица их были высечены из серого камня.
— Herr Yezhov, — произнес старший по-немецки с ледяной вежливостью. — Kriminalpolizei.
Второй мужчина тут же перевел на чистейший русский, без малейшего акцента:
— Господин Ежов. Полиция нравов. Мы вынуждены задержать вас по подозрению в аморальном поведении, применении насилия к местной гражданке и… возможном шпионаже.
Весь хмель, всё раздутое величие слетели с Николая Ивановича в одну секунду. Ноги его подкосились, и он грузно осел на край кровати.
— Вы… вы не имеете права, — прохрипел он побелевшими губами. — Я член ЦК! Я советский дипломат…
— У вас нет дипломатического иммунитета, вы находитесь здесь на лечении, — спокойно парировал человек, говорящий по-русски. Он кивнул на фотографа. — Завтра утром эти снимки, показания фройляйн и официальная нота будут переданы в советское полпредство. И в газеты. Вы знаете, как в вашей стране относятся к подобным… буржуазным разложениям?
Ежов знал. О, он знал это лучше кого бы то ни было!Для сталинского функционера это был не просто конец карьеры. Это был позор, исключение из партии, вполне возможно, подвалы Лубянки и, не исключено, в конечном итоге, — Соловки. Перед глазами поплыли черные круги. От титана не осталось и следа — на кровати сидела загнанная, дрожащая мышь.
— Впрочем, — голос инспектора смягчился, в нем прорезались деловые нотки. — Мы не заинтересованы в международном скандале. Австрийская сторона готова закрыть глаза на этот прискорбный
