Леонид. Время испытаний - Виктор Коллингвуд
Обычное бытовое разложение. Жадность дорвавшегося до безграничной власти и бесконтрольных складов чиновника. Но дальше пошли куда более мрачные находки.
— Из потайного сейфа на даче изъяты… пузырьки с неизвестными химическими реагентами, ампулы, порошки.
Агранов оторвался от бумаг и пояснил:
— Товарищ Сталин, Ягода финансировал создание специальной токсикологической лаборатории. В обход всех официальных смет. Эти яды… они разрабатывались для медленного, не оставляющего следов устранения. Симптомы маскировались под сердечную недостаточность или пневмонию.
Сталин, раскуривавший трубку, даже не поднял глаз. Только чуть заметно дернулась щека.
Агранов перевернул страницу. Его голос стал еще тише, почти невыразительным.
— Из запертого шкафа в спальне изъято… Обширная коллекция порнографических карточек и альбомов, привезенных из-за границы. Свыше трех тысяч экземпляров. А также… специфические изделия из резины заграничного производства.
В кабинете повисла мертвая тишина. Я смотрел на лица членов Политбюро. В них не было ярости или страха. Только тяжелое, тягучее омерзение. Как будто мы все разом наступили во что-то грязное.
Сталин медленно выпустил клуб дыма. Он протянул руку, взял у Агранова последний лист описи, пробежал по нему глазами и брезгливо бросил на сукно стола.
— Слизняк. — тихо, с нескрываемым отвращением произнес он.
Берзин, стоявший у окна, кашлянул, нарушая тишину.
— И последнее, товарищ Сталин. Мы вскрыли черную бухгалтерию НКВД. Через подставные счета Ягода переправлял валюту за границу. И не только для оплаты услуг немецких осведомителей. Значительные суммы уходили структурам Троцкого.
Имя прозвучало. Пазл сошелся. Ягода снабжал деньгами своего официального, злейшего политического врага, готовя почву для его возвращения в роли марионеточного фронтмена. Понятно, что открытого перехода обратно к «старым порядкам» население не одобрило бы. Ягода и Енукидзе просто не могли обойтись без политического прикрытия: какой-то знаковой фигуры из оппозиционеров, способной «прикрыть» своим авторитетом возврат к капитализму.
Сталин медленно прошелся по ковру, раскуривая трубку.
— Генрих — интриган, но он не политическая фигура, — негромко произнес Хозяин, глядя на огонь. — Народ не пойдет за начальником полиции. И за генералами не пойдет. Им нужна была ширма. Знакомые лица, которые вышли бы на трибуну после переворота и заявили, что партия очистилась от узурпаторов.
Сталин остановился и тяжело посмотрел на сидящих за столом Берзина и Агранова.
— Следствию нужно копать именно в этом направлении. Ищите связи Ягоды с бывшей оппозицией. Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин. Трясите их контакты. Переворот без политического знамени — это бандитизм, а Генрих готовил смену власти.
Он затянулся и добавил, чеканя слова:
— И плотнее работайте по военным. Ягода — трус. Без штыков Тухачевского и его командармов он бы из своего кабинета на Лубянке даже носа не высунул. Военные должны были держать столицу в узде. Ищите, через кого шли переговоры. Ищи те связи среди военных!
— Оппозиция раздроблена, товарищ Сталин, — осторожно заметил Молотов, протирая пенсне. — Зиновьев и Каменев — политические банкроты. Кто мог стать связующим звеном между ними всеми?
— А развэ еще не ясно? — Сталин усмехнулся одними усами. — Иуда. Он сидит за океаном, но щупальца его все еще здесь. Троцкий.
Берзин с Аграновым удалились, члены Политбюро принялись яростно спорить, а я, услышав это имя, отстраненно откинулся на спинку кресла, погрузившись в собственные мысли. Слушая гул голосов, обсуждающих Троцкого, я внезапно осознал всю глубину деструктивной роли этого человека в истории страны.
Конечно, я не знал наверняка, был ли Лев Давидович реальным кукловодом этого заговора, или его образ просто удобно ложился в схему. Вполне возможно, что половина этих «право-троцкистских блоков» была липой, которую следователи Ягоды, а затем и их преемники, лепили ради карьеры и наград.
Но в одном я был уверен: кем бы ни выступал Троцкий — реальным вождем подполья, подставной фигурой или просто заокеанским пугалом, — его фигура генерировала тотальную паранойю. Одно его существование давало железобетонный повод для кровавой мясорубки. Людей сажали и расстреливали вполне реально, прикрываясь борьбой с его призраком.
И вот тут холодная, циничная мысль прошила мое сознание. Троцкого нужно устранить. Не дожидаясь сорокового года и ледоруба Меркадера. Прямо сейчас. Если отрубить эту мифическую голову, оппозиция лишится своего черного знамени, а Политбюро — главного повода для массового террора. Не будет Троцкого — не станет и десятков тысяч троцкистов, репрессированных за дело или без дела. Смерть одного эмигранта может стать предохранителем, который спасет сотни тысяч жизней.
Тут мои размышления прервал голос Кагановича.
— Аппарат НКВД прогнил насквозь, — горячо говорил Лазарь Моисеевич. — Берзин там сейчас авгиевы конюшни чистит, но это временная мера. Ян Карлович — армеец. Органам нужна твердая партийная рука.
— И чья же? — спросил Ворошилов.
— А ведь Николай предупреждал, — веско вставил Молотов. — Ежов еще полгода назад слал сигналы в ЦК. Писал докладные, что у Ягоды в ведомстве неладно, что Секретно-политический отдел мышей не ловит. У него нюх отличный.
Сталин медленно кивнул, соглашаясь.
— Верно. Николай Иванович проявил партийную бдительность. Правильный чекист, с пролетарской хваткой. Не то, что эти… эстеты.
— Он сейчас в Вене, в клинике, — напомнил Каганович.
— Пусть долечивается и срочно возвращается, — распорядился Сталин. — Будем поручать ему наведение порядка.
У меня внутри все оборвалось. По спине пополз ледяной пот, несмотря на жар от камина.
Ежов. Кровавый карлик. Маньяк, чье имя станет нарицательным синонимом террора. Опять это имя всплывает! Если Ежов возглавит НКВД на волне вскрытого заговора, да еще и получив от Политбюро карт-бланш на чистку, тридцать седьмой год начнется уже завтра.
Этого нельзя было допустить. Ни при каких обстоятельствах. Ежов не должен получить Лубянку. Ему вообще нельзя было доверять управление даже собачьим питомником.
Его нужно было валить. Срочно и грязно.
* * *
Следующим утром, свинцовым и дождливым, я ехал на Лубянку. Серое московское небо плотно лежало на крышах, словно придавливая город к земле. Телеграмма в Вену, скорее всего, уже отправлена. Положение там стабилизируется, австрияки со дня на день могут открыть границу, и тогда Ежов немедленно приедет в Москву. У меня оставались считанные дни, прежде чем Николай Ежов ступит на перрон Белорусского вокзала, чтобы принять из рук Сталина ключи от карательной машины. Допустить этого было нельзя.
Яна Карловича Берзина я застал в бывшем кабинете Ягоды. Военный разведчик выглядел так, словно третьи сутки вел непрерывный бой в окружении. Гимнастерка расстегнута на верхней пуговице, под глазами залегли глубокие тени, а на столе громоздились терриконы папок.
