Выжить - Андрей Алексеевич Панченко
— Серёгин! Макеев! Чего темп уронили? Вам отдельное приглашение надо?
— Так точно, не надо, — буркнул я себе под нос и перехватил кровать поудобнее.
Руки уже начинали неметь. Не от тяжести даже, а от того, как неудобно всё это было устроено. Кровать то норовила вывернуться, то била углом по колену, то тянула вниз одним боком. Максим споткнулся, мы едва не уронили всё хозяйство, матрас съехал и почти развернулся.
— Твою мать… держи!
— Держу! Сам не падай!
Справа кто-то всё-таки грохнулся окончательно. Раздался звон железа, чей-то крик, потом сиплое:
— Ногу подвернул!
— Не симулировать! — последовал ответ. — Поднялся и побежал!
Но парень, похоже, и правда не мог встать. Кровати лежали на боку, матрасы развернулись, один молодой стоял над всем этим, хватая ртом воздух, второй сидел прямо на земле и тряс кистями, будто пытался вернуть им жизнь.
Сержант, который только что ехал у них сверху в роли тяжелораненого, соскочил, отвесил одному подзатыльник и заорал так, что даже мы сбоку вздрогнули:
— Поднять имущество! Быстро! Вы что, в санаторий приехали⁈
Никто уже не отвечал. На это сил не оставалось.
Маршрут мы пробивали с большим трудом. Именно пробивали — другого слова тут не было. Дорога шла то в небольшую горку, то вниз, то вообще превращалась в какую-то бугристую колею, на которой кровать подбрасывало так, будто мы тащим телегу без колёс. В темноте толком не видно, куда наступаешь. Лишь пятна спин впереди, глухой топот, сопение, скрип панцирных сеток и постоянные команды.
— Дистанцию держать!
— Не растягиваться!
— Раненого не трясти!
— Матрас подобрать!
— Быстрее!
«Раненые», между прочим, не молчали.
— Эй, аккуратнее, дебилы!
— Ты мне все почки отбил!
— Вы что, нарочно шатаетесь?
Один даже улёгся поудобнее, подложив руки под голову, и сверху лениво комментировал, как именно должны его нести. У меня от этого внутри закипало всё сильнее. Но злость тоже штука полезная. На ней первые километры и держишься. Потом она заканчивается, и остаётся только голая механика.
Шаг. Ещё шаг. Перехватил. Выдохнул. Поднял выше. Снова шаг. Километра через два народ начал сыпаться всерьёз.
Один молодой просто сел посреди дороги, не выпуская спинку кровати из рук. Видимо, организм отключился раньше головы. Второй прошёл ещё пару шагов и рухнул лицом вниз, едва успев выставить локти. Третьего вывернуло прямо на обочину — согнулся, блеванул и тут же снова подхватил своё железо, потому что над ним уже орал сержант.
Максим дышал всё тяжелее.
— Серый… — выдавил он. — Я сейчас сдохну.
— Только после меня, — ответил я, сам еле ворочая языком.
Он даже хрипло усмехнулся.
— Подбодрил, сука…
Но Макс держался. Хотя я видел, что он уже плывёт. Да и сам я, честно говоря, был не сильно лучше. Плечи горели, кисти ныли, поясницу ломило, легкие горели огнём. Хотелось бросить эту железяку к чёрту, лечь рядом и пускай хоть танком переезжают.
И тут снова команда:
— Стой!
Колонна дёрнулась и стала. Не вся сразу, конечно. Те, кто сзади, ещё несколько секунд врезались друг в друга и тормозили на ходу.
— Смена! — заорал Морозов откуда-то из головы колонны. — Поменялись!
Сержанты, изображавшие раневых, встали, довольные жизнью, чтобы снова устроится на койках, только уже на других.
Снова:
— Бегом марш!
И снова ночь, дорога, хрип, мат. Теперь стало ещё хуже. Теперь уже мы с Максом несли «раненного». Внезапно впереди нас кто-то снова рухнул, но в этот раз настолько не удачно, что лежавший на кровати сержант кубарем покатился по дороге. Тут я впервые за весь марш услышал настоящее, не показное бешенство Морозова.
— Кто уронил⁈
Тишина. Только сопение.
— Я спрашиваю: кто уронил раненого⁈
— Они… — начал с земли сержант, но Морозов рявкнул так, что тот сразу заткнулся:
— Молчать! Ты какого хрена валяешься⁈ Должен был успеть соскочить! Ты не раненый, ты мешок с говном, который сам с кровати свалился! Встать и бегом в строй!
На секунду мне даже стало легче. Не физически, конечно. Просто приятно было узнать, что и сержанты для него не священные коровы. Но это «легче» длилось недолго. Потому что маршрут всё не кончался.
Последний километр мы шли уже не бегом и не шагом — чем-то средним между тем и другим. Ноги у всех стали деревянные. Люди двигались на упрямстве, не иначе. Некоторые уже даже не матерились. Сил на это не было. Только сопели, хрипели и иногда коротко рычали, когда кровать в очередной раз выворачивала суставы.
Наконец впереди показалась тёмная площадка, освещённая фарами стоявшей на ней шишиги.
— Пункт сбора! — донеслось спереди. — Ускориться!
Я только зубами скрипнул. Ускориться? Да мы и так уже едва ползем. Но колонна всё-таки дёрнулась. Из чистого упрямства. Из ненависти. Из желания, чтобы это наконец закончилось.
Добрались.
— Стой!
Я аккуратно, насколько смог, опустил свой край кровати. Потом просто разжал пальцы и на секунду не почувствовал вообще ничего. Кисти словно чужие стали.
Максим согнулся пополам, уперев ладони в колени, и дышал так, будто сейчас выплюнет лёгкие. Вокруг было то же самое. Молодые валились рядом с койками, кто-то садился прямо на матрас, кто-то ложился на землю, не обращая внимания ни на пыль, ни на команды. А сержанты, которых только что «эвакуировали», уже бодро спрыгивали со своих лож и ходили между нами живые и здоровые.
Морозов медленно прошёлся вдоль роты. Никто не шевелился. Он остановился, оглядел нас всех — мокрых, пыльных, согнутых, выжатых до дна — и сказал спокойно, почти без эмоций:
— Запомните это состояние. Так вы будете чувствовать себя каждый день, я вам обещаю.
Никто не ответил. Да и чем тут отвечать.
— А теперь, — продолжил он, — Имущество погрузить в машину. Построение через две минуты. Обратный марш — налегке.
По строю пронёсся такой общий стон, что его, наверное, в Ташкенте было слышно. Я поднял голову и посмотрел на Максима. Тот тоже посмотрел на меня мутными глазами.
— Скажи им, что я умер, — прохрипел он. — обратной дороги я не выдержу.
Я сплюнул вязкую слюну в пыль, выпрямился и сказал:
— Не братан, у них походу и мёртвые тут бегают, не поможет.
Максим криво усмехнулся.
— Тогда пошли…
— Пошли.
Команда была понятная: рамы, сетки, спинки, матрасы — всё в кузов шишиги. И
