Место под солнцем - Илья Городчиков

Глубины позволяют подойти почти вплотную к песчаному пляжу. Свежая вода из ручья вот здесь. Лес в пешей доступности. Почва, по имеющимся сведениям, пригодна. Пока что называем это место Русской Гаванью. Только для нас. — В голове пронеслись другие названия — Вальехо, Бенишия. Но они останутся в будущем.

Мы выработали порядок действий чётко, как военную операцию. Первым, под прикрытием утреннего тумана, в залив войдёт «Удалой» с Луковым и группой из шести его лучших людей на борту. Их задача — бесшумная рекогносцировка намеченной бухты с воды, поиск любых признаков присутствия человека. Если чисто — сигнал флажками. Затем «Святой Пётр» и «Надежда» зайдут в бухту и встанут на якорь на безопасном расстоянии от берега. Пушки останутся расчехлёнными, но прикрытыми. Первыми на сушу сойдут вооружённые группы прикрытия под командой Лукова, затем начнётся высадка основных сил и самого необходимого груза. Всё должно пройти быстро, организованно, без суеты.

И вот земля была не на горизонте, а по правому и левому борту. «Святой Пётр», ведя за собой караван, скользил по спокойной, почти зеркальной воде обширного залива. Золотисто-коричневые холмы, поросшие приземистыми дубами и чапаралем, поднимались от самой кромки воды. Там и тут темнели рощицы стройных, высоченных деревьев — секвойи? Свежий, непривычный запах, сложный и густой, потянулся с берега: пыльная, сухая трава, смолистый аромат хвои, сладковатый дух гниющих листьев и солёный бриз. Небо, очистившееся от туч, было невероятно высоким и синим.

На палубах царила неестественная, звенящая тишина. Ни разговоров, ни плача детей. Все — матросы на вантах, переселенцы у бортов, канониры у зачехлённых орудий — стояли, вглядываясь в открывающуюся панораму нового мира. Видел застывшие, напряжённые спины, широко открытые глаза, пальцы, судорожно впившиеся в леера или в плечи близких. Это был не страх, а предельная концентрация, момент перехода между двумя жизнями.

Я сам стоял у фальшборта на баке «Святого Петра», сжав холодное дерево обшивки так, что суставы побелели. В груди бушевало странное, противоречивое месиво. Год лихорадочных приготовлений в Петербурге. Месяцы ада в штормах Атлантики, ужас штиля, ледяное дыхание Горна. Гибель людей, которых не досчитались. Постоянный гнёт ответственности, сжимавший виски железным обручем. И вот она — земля обетованная, точнее, земля, выбранная холодным расчётом. Пустая, дикая, безлюдная на многие мили вокруг. Волна чистейшего, почти физического торжества хлынула на меня, но была тут же сдержана стальной дисциплиной ума. Достижение цели было не концом, а лишь началом самой сложной работы. Привести корабли — было полдела. Теперь предстояло удержать, отстроить, укорениться.

«Удалой», оторвавшись от нас, устремился вперёд, к намеченной бухте, растворяясь в бликах солнца на воде. Мы сбавили ход, почти остановились, дожидаясь сигнала. Минуты тянулись мучительно долго. Я не отрывал подзорной трубы от силуэта шхуны, пока она не скрылась за мысом. Затем — только ожидание. Капитан Крутов, неподвижный, как изваяние, на мостике. Луков на «Удалом». Марков, организовавший на корме пункт с носилками и перевязочными материалами. Обручев, жадно изучающий рельеф берега через свою трубу, что-то бормочущий про склоны и грунт.

И вот — долгожданное движение на вершине мачты «Удалого», показавшегося из-за мыса. Цветные флажки взвились, замерли, упали. Сигнал. «Бухта чиста. Признаков присутствия нет. Можете входить».

Приказ Крутова прозвучал негромко, но отчётливо. Барабанная дробь отдалённых команд, шелест и скрип блоков. «Святой Пётр» и «Надежда» плавно тронулись за «Удалым», огибая низкий, поросший лесом мыс. И перед нами открылась она — Русская Гавань.

Бухта оказалась даже лучше, чем на карте. Широкая, спокойная, защищённая со всех сторон невысокими холмами. Пологий песчаный пляж желтел на солнце, переходя в луговину, а далее — в дубовую рощу. Слева, из расселины между холмов, серебристой лентой сбегал к морю ручей. Идеально.

Работа закипела мгновенно, по отработанному на Чилоэ сценарию, но с удвоенной энергией. Ещё не успев отдать якоря, мы начали спускать шлюпки. Первыми, как и планировалось, пошли группы прикрытия. Луков, уже вернувшийся с разведки, лично руководил высадкой. Его люди — те самые двадцать ополченцев и отставных солдат — прыгали в ледяную по колено воду с ружьями, поднятыми над головой, и быстро, цепью, рассыпались по пляжу, занимая позиции на флангах и продвигаясь к опушке леса. Их движения были чёткими, уверенными — сказывались месяцы тренировок.

Следом потянулись грузовые баркасы. В них — ящики с самым необходимым: инструменты, необходимые для моментального начала стройки, несколько бочек с гвоздями и скобами, палатки, котлы, мешки с сухарями и крупой на первые дни, ящик с медикаментами Маркова. Всё это под присмотром Обручева, который, не дожидаясь полной выгрузки, уже бегал по мокрому песку, размечая колышками и верёвкой место для будущего лагеря, тыча пальцем в направлении ручья и намечая линии будущих улиц.

Я сошёл на берег с одной из последних шлюпок, когда основа лагеря уже закладывалась. Песок под сапогами был твёрдым, сырым. Невероятное чувство — после полугода качки под ногами наконец была неподвижная, устойчивая почва. Я сделал несколько шагов вглубь, мимо мужиков, с грохотом сбрасывавших с баркаса ящики, мимо женщин, которые, под присмотром старост, уже разбирали палаточный брезент. Воздух здесь был другим — земным, густым, полным запахов влажной земли, прелой листвы, чего-то цветущего вдали.

Луков приблизился ко мне, отдавая короткий рапорт:

— Периметр по пляжу и на опушке занят. В глубину на две версты прощупали — ни души. Старых кострищ, троп, строений не обнаружено. Место чистое.

— Отлично, — кивнул я, глядя на холмы. — Держи дозоры в три смены. На ночь — усиленные посты и костры по периметру. Пока мы тут как на ладони.

— Уже отдал распоряжение, — буркнул Луков и, бросив оценивающий взгляд на суетящихся переселенцев, добавил: — Народ пока в порядке. Страх есть, но больше азарта. Землю чувствуют.

Он был прав. По лицам людей, в их движениях, в скупых, отрывистых фразах сквозила не паника, а сосредоточенная деловитость. Страх перед океаном сменился настороженностью перед лесом, но и его перекрывало мощное, базовое чувство — они на земле. На своей, как им уже начинали внушать, земле.

Я прошёл к месту, где Обручев с двумя помощниками вбивал в землю большой шест с привязанным флагом — тем самым, гильдейским. Инженер, весь перепачканный песком и глиной, сиял.

— Павел Олегович! Грунт отменный! Песок, потом суглинок, дренаж прекрасный. Ручей пресный, проверял. Место для лагеря размечаю здесь, на возвышении у кромки леса. Оттуда и обзор, и от сырости подальше. Завтра можно начинать вал и частокол ставить!

— Сначала землянки и склады, Николай Александрович, — поправил я, но без