Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест
Его смерть до сих пор кажется мне невозможной. Гийом Аполлинер был одним из немногих, кто видел весь путь развития современного искусства и полностью его понимал; он доблестно и честно защищал его – потому что любил, как любил саму жизнь и все новые формы деятельности. Это был человек большого, даже великого ума, гибкого, гордого и по-детски чистого. Его работы бесконечно разнообразны, изобретательны и остроумны.
Франсис Пикабиа
При встрече Франсис и Габриэль крепко обнимаются в глубочайшей скорби. Молча.
Оба думают, что с окончанием войны смогут вернуться в Париж. Но как им жить без Апо?
Париж – это могила. Вернуться – значит отдаться скорби на растерзание.
Спасаясь от этого страшного зверя, они принимают приглашение Тцара и отправляются в Цюрих.
Художник Жан Арп и поэт Тристан Тцара встречаются с четой Пикабиа в отеле «Элит». Они застают Франсиса и Габриэль за интересным занятием – склонившись над столом, те похожи на детей, увлеченных новой выдумкой. Габи помогает Франсису разбирать на части гостиничный будильник. Он обмакивает в чернила каждую деталь этого маленького механизма и прикладывает к листу бумаги.
Все очень вдохновлены результатом.
Друзья наконец обнимаются. Обмениваясь письмами и идеями, эти люди стали очень близки между собой, хотя сейчас, в январе 1919 года, впервые встречаются вживую.
Прием гостей превращается в настоящий праздник. Арпа тут же покорила необыкновенная и страстная натура Габриэль Бюффе. Тцара же очарован Франсисом, своим братом и двойником.
Пикабиа обожает слово «дада», он повторяет его на каждом шагу, словно магическое заклинание. Дада – идеальная выдумка. Что-то на универсальном, примитивном языке. Повторение этого слова – дада, дада – дарит супругам Пикабиа былую легкость и спасительную энергию. Тягучие месяцы, долгие, утомительные часы, время, остановленное неврастенией Франсиса, – все кажется таким далеким. Маленькая компания становится неразлучной. Ведь очевидно, что они дышат в унисон. «391» сливается с «Дада», как две реки, впадающие в море. Барселона – Цюрих – Нью-Йорк: все соединяется и вторит друг другу. Мы разрушаем старый художественный язык, пока война разрушает старый мир.
Габи становится полноправным членом их дружной команды; все эти мужчины кажутся ей талантливыми, веселыми и остроумными. Они тоже относятся к ней с теплом. И даже лучше, чем в «391». Дадаисты не такие женоненавистники. Мужчины, женщины, дети или животные – все равны перед величием Дада! Под ошеломительным влиянием Цюриха пара на время забывает о своих разногласиях. Да и потом их умы были слишком заняты, чтобы отвлекаться на ссоры.
Новые друзья печатаются в типографии одного анархиста, с которым особенно ладит Габриэль: ей нравится говорить о политике с нигилистами. Компания каждый день встречается в кафе на берегу озера и обсуждает грядущие совместные проекты, которые множатся как по волшебству.
Восьмой номер журнала «391» выходит в Цюрихе в январе 1919 года. Его открывает неожиданный текст Габриэль под названием «Маленький манифест». Неожиданный, потому что это не теоретическая статья, а скорее дадаистский клич, начинающийся такими словами:
От этих объяснений у вас зазвенит в ушах. Но вы сами просили меня о них, и я буду говорить, пока ваш разум не наполнится шумом.
Габи пишет решительно, увлеченно и яростно.
Она злит, провоцирует, разрушает.
Наконец ее мощный голос призывает к восстанию. Этой сверхреволюционной поэтикой она бросает вызов миру.
Но не бойтесь: то, что вас сейчас так пугает, – просто тень в ямке вашего пупка, где поместится лишь капля воды; весь этот ужасный шум – просто стук вашего сердца.
За статьей Габриэль следуют тексты и рисунки Пикабиа, Арпа и Тцара. Одна из совместных работ Пикабиа и Тцара в журнале – первый известный нам пример автоматического письма: текста, написанного бессознательно и опубликованного без малейших правок. Почти одновременно с этим группа выпускает 4–5-й номер журнала «Дада», поместив на обложку знаменитый будильник, внутренности которого побывали в чернилах.
Габи отмечает, что Франсис в полном порядке. Как внезапный просвет в темных и низких тучах.
Жан Арп становится для Габриэль настоящим другом и своей братской нежностью мучительно напоминает ей Гийома Аполлинера, память о котором неизменно жива в ней. Ему бы так понравилось их творческое товарищество. Габриэль замечает, что иногда в тишине мысленно разговаривает с ним.
Близится время их отъезда: сначала в Лозанну, потом в Париж. Но Габи оттягивает поездку, потому что боится призраков. Проспект Шарля Флоке, Жермена Эверлинг, могила Гийома…
В Лозанне Франсис и Габриэль много играют в шахматы. Иногда она выигрывает. Однажды, когда они сидят, склонившись над черно-белой доской в сосредоточенном молчании, она объявляет: «Я беременна». На лице Пикабиа не возникает ни огорчения, ни удивления, ни радости.
Только раздражение. Он не любит, когда его отвлекают во время игры.
• • •
Отношение супругов Пикабиа к собственным детям остается загадкой.
Конечно, у них нет никакого желания причинить им физический или моральный вред – только спокойное равнодушие. Дети просто есть. Это факт. Из года в год их опекает целая армия сменяющих друг друга гувернанток с высокими пучками на головах. Дети – как послушная ноша, тяжелый багаж, неудобный для любителей путешествовать налегке, который за пару купюр носит кто-нибудь из прислуги.
Пикабиа никогда не говорят о них. Это вообще не повод для обсуждения. В их внушительной переписке, дошедшей до наших дней, о четверых детях нет почти ни строчки.
Неслучайно в этой книге дети – словно призраки. Маленькие посторонние, бесправные заложники пары чудовищ, гениальных чудовищ, чудовищ в изначальном смысле этого слова, подразумевающем неземное существо, которое не подчиняется здешним нормам.
Всех четверых в итоге зовут не так, как написано в документах. Мария Катилина становится Лорой-Марией, Габриэль – Панчо, Габриэль-Сесиль – Жанин, а Лоренсо – Висенте. В общем, путаница, как с персонажами в русских романах. Габриэль, пользуясь преимуществом своего нейтрального имени, отдает его сразу двум детям: мальчику и девочке. Панчо же – краткая форма испанского имени Франсиско, то есть Франсис. Родители, которые сдались, даже не попытавшись справиться, дарят детям свои имена и фамилии. Ну хотя бы так.
В этой семье, как и во всех других, имена – это оговорки по Фрейду, основа идентичности, которую родители взваливают детям на плечи. Это подарок в честь рождения, словно тяжелый якорь, брошенный им в мозг. Вот только все дети Пикабиа решают переименовать себя.
Мы никогда не видели этих людей. Ни нашего деда Висенте, ни его братьев и сестер, ни их детей. Ни детей этих детей, наших дальних родственников.
Для работы над книгой нам пришлось разыскать
