Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест
И никто не задается вопросом, что же нужно Габриэль. Ведь она женщина и молодая мать, а значит, и так должна быть счастлива. Только Габриэль не похожа на своих современниц, она словно чужая и в этом обществе, и в этой стране.
Она помнит все эти детские колыбельные, народные песни, которыми няни развлекали и убаюкивали детей. Но сама не поет этих песен Лоре-Марии. Звуки словно застывают на губах. Иногда она тоже останавливается у кроватки на одну-две долгие минуты, погрузившись в бесцельные размышления, в которых недействительна пугающая диктатура этого розового тельца.
Франсис опять уехал. Она уже потеряла счет его бесконечным побегам, отступлениям, переброскам. Сплошные фокусы с исчезновением. Задевают ли они Габриэль? Да, возможно. Хотя вопрос о соперницах ее точно не волнует. Донжуанская природа Франсиса лишь забавляет ее – с таким же любопытством можно смотреть через лупу, как строится муравейник. Все такое игрушечное, очаровательное. Габриэль умиляет его потребность в женском теле, страстном сексе, как могут умилять привычки дорогих нам людей. Сама она далека от всего этого. Как и от ревности. Ей чужды две эти лихорадки.
Во время очередной отлучки мужа она получает от него телеграмму: «Найден рай на земле. Приезжайте».
Франсис пытался, но не смог обойтись без своей Габриэль. Поэтому он угрожает и приказывает ей – но, при всей их гнусности, его скупые слова и извинения все-таки подкупают.
Поэтому она приезжает.
Габриэль прибывает в Кассис в полном снаряжении. Няня, ребенок, чемоданы, шляпы, платья, продукты. Да, это и правда рай, он был прав.
Это характерное сообщение от Франсиса буквально заставило ее приехать. И вот они воссоединяются. Что ж, почему бы и нет. Франсис встречает их с распростертыми объятьями. Семейная идиллия. Он целует жену и ребенка, несказанно радуясь встрече: здесь, вдалеке от парижских невзгод, это будто другой человек – море и солнце освежили художника. Габриэль тронута его вниманием: он даже попросил кого-то из местных помочь найти кроватку для малышки, чтобы к их приезду все было готово. Этой кроваткой Франсис словно подтверждает присутствие Лоры-Марии: значит, иногда он вспоминает, что у него есть ребенок. К ним возвращается радость прежних дней на Монмартре, они живут чем попало, питаются хлебом и фруктами, вместе мечтают и согревают друг друга. Франсис плодотворно работал и написал много картин – он показывает их Габриэль, спрашивая ее мнение. Как же ему этого не хватало.
Габриэль купается каждый день, очень ранним утром, когда на ослепительном южном небе еще видны ночные облака. Она встает раньше всех и приходит на пляж одна. Берет корзинку с купальным костюмом, но оставляет его на берегу. И плавает голая. Она погружается под воду с головой, и ее длинные распущенные волосы липнут к лицу и плечам. Полпятого утра. Кто упрекнет ее в этой бесстыдной свободе?
Кассис. Место ее похищения, нет, лучше – восхищения. Пляж, на котором Франсис просил ее подождать. Подождать, пока он бросит свою любовницу, приведет дела в порядок и вернется. Пляж, где он умолял ее не исчезать. Остаться с ним навсегда.
Неужели рай – это случайный выбор?
Дни проходят, словно праздники, украденные у жизни. Габриэль и Франсис, как обычно, находят равновесие в хаосе. Лучше всего они ладят за пределами собственного дома, когда не нужно спать в своей постели, когда они не там, где должны быть. Это любовь разбойников, контрабандистов.
В то утро Габриэль возвращается с купания и смотрит на рассвет. День будет прекрасным, таким же тихим и теплым, как вчера. Только что-то затаилось внутри и кольнуло ее сердце. Позже она поймет: это было предчувствие. Но тогда она списывает все на голод или усталость и, подходя к дому, видит, как няня укачивает Лору-Марию в саду, чувствует запах молотого кофе и теплого хлеба, который ей доставляют вместе с молоком и овощами к обеду. Но все-таки чего-то не хватает. Подозревая неладное, она спрашивает няню:
– Все в порядке?
– Да, мадам. Месье только просил предупредить вас, что он уезжает.
– Уезжает куда?
– Не знаю, мадам. А еще он просил передать вам, что у него аллергия на гусениц. Вот и все.
Аллергия на гусениц?
В чувстве юмора ее мужу не откажешь.
Она снова беременна. Но ему еще не сказала. Не успела. Да и не хотела говорить.
• • •
– Я думаю о том, что мы обе ничего не знали ни о Габриэль, ни о Франсисе. Ни одного факта из их жизни. Включая даже факт их существования. Чем дольше мы пишем эту книгу, тем острее ощущается это неведение. Как пощечина. Ты чувствуешь то же самое?
– Да, ты права. Я тоже чувствую себя нелепо. Чем больше мы узнаем о них, тем страннее кажется наша прежняя неосведомленность.
– Я помню точный день, когда ко мне пришло осознание, что Пикабиа – мой прадед. Это случилось на открытии большой выставки, посвященной его творчеству, в Музее современного искусства. Мне тогда было около двадцати. Мама вдруг предложила нам составить ей компанию. Помнишь? В тот вечер мы поехали в Париж на машине. Я шла по музейным залам, и у меня кружилась голова: «Как, неужели всю эту жуть нарисовал наш прадед? И ведь ни конца ни края ей не видно…» У меня не так много воспоминаний о том вечере, но те, что остались, отпечатались в памяти с точностью гравировки. Невероятно вкусное шампанское, старый художник, предлагавший мне свою руку и сердце, а еще там была одна картина, которую я рассматривала дольше всех. Портрет испанки. Отражаясь в стеклянной раме, на него накладывалось мое собственное лицо: глаза в глаза. Но после того вечера я довольно долго не интересовалась Франсисом Пикабиа. Единственной Пикабиа для меня была наша мама. Впрочем, так оно и было.
– Да, я знаю, что это за картина. У тебя точно такая же форма лица, те же глаза, ты ровно так же смотришь и улыбаешься, когда куришь. А я помню, как мы стояли у музея в очереди на вход в толпе приглашенных гостей, где собрался весь
