Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

парижский бомонд – самые сливки. Меня поразило, насколько по-другому они были одеты. Словно мы с ними жили в разных мирах. Мне даже стало немного стыдно от такого сильного контраста: в нас ведь не было ничего изысканного. Никакого «парижского шика». Признаюсь, это тогда ужасно меня задело, и с тех пор постоянно хочется отыграться. Но при этом я очень четко осознавала, что мы из семьи художника. Мое осознание пришло раньше твоего. Где-то в средней или старшей школе. Поскольку мама никогда ничего нам не рассказывала, однажды я тайком отыскала фамилию Пикабиа в словаре Le Petit Robert. С ощущением, что делаю нечто запретное. Жизнь Франсиса описывалась там в самых общих чертах. Пара дат и несколько слов о живописи, которые я не очень понимала.

– Так странно думать про те времена. Сразу приходят яркие воспоминания. Грустные и радостные. О прежних нас, которых больше не существует.

8

Двоемирие

Франсис сбежал от гусениц, чтобы вновь погрузиться телом и душой в кипящий котел парижской жизни. Теперь, когда он наконец нашел свой путь или, по крайней мере, тропинку, он непременно хочет испытать все прелести богемной жизни, доступные весной 1910 года. Кассис подействовал как лекарство от наркомании. Тяга Франсиса к опиуму растворилась в Средиземном море, и теперь он может зарядиться бурлящей энергией столицы.

Габриэль, в свою очередь, садится на поезд и возвращается домой. Игры «исчез-появился» и «догоняй-убегай» не очень подходят для женщины, которая забеременела второй раз за год. Ей не до шуток. Она оставляет мужа наедине с его живописью, перепадами настроения и нелепыми аллергиями. Габриэль поселяется у матери в Версале, нуждаясь в поддержке и порядке. Франсис же остается в мастерской на Монмартре, а за чистым бельем и сытным ужином иногда ездит к деду в Сен-Клу. Супруги живут раздельно.

Но машина Пикабиа довольно скоро появляется во дворе мадам Бюффе, совсем как в тот первый день знакомства. Франсис приехал за женой, но не для того чтобы наладить их семейный быт: он предлагает Габриэль вернуться к богемной жизни. И это ужасно ее привлекает. Трудно отказать мужчине, которому незнакома скука, мужчине, который вовлекает тебя в бесконечную игру. Так что, заливаясь хохотом, она садится в автомобиль и оставляет позади дом матери, дочку и домашние хлопоты, которые становятся все мельче и наконец исчезают за горизонтом. И вот они снова мчатся на карусели беспечной парижской жизни. Снова наслаждаются друг другом, будто юные любовники. И в очередной раз триумфально сжигают неношеные и тесные супружеские наряды.

Всего за пару дней Пикабиа вновь вливаются в компанию художников, которые обитают либо на Монмартре, либо на Монпарнасе. Они постоянно группируются, сидят в «Ротонде» или «Кафе дю Дом» на левом берегу Сены, но Франсис предпочитает «Вебер» или кафе у Елисейского дворца на правом берегу. Там страннее. И публика посомнительнее.

Все обсуждают вопрос о будущем живописи. В 1911 году в центре внимания оказывается кубизм.

Это слово возникло совсем недавно. Своим появлением оно обязано шутливой ремарке Матисса, заметившего, что на картине Жоржа Брака «Дома в Эстаке» сплошные кубики! Эта острота дала название художественному движению, разделенному на две группы. Во-первых, с 1908 года кубистическая живопись расцветает в тандеме Брака и Пикассо. Это художники галереи Канвейлера. Но недавно появилась еще и группа Пюто, так называемые салонные кубисты, среди которых Глез и Метценже – они пытаются теоретизировать движение. Участники обеих групп знают друг о друге, но не спешат объединяться. Пикабиа общается с шайкой Пюто, хотя в принципе презирает всякие товарищества.

Но вне зависимости от группы все кубисты производят на публику одинаковое впечатление: зрителей шокирует изображение реальности при помощи геометрических фигур.

Габриэль легко вливается в круг художников: она схватывает все на лету. Только большой живот ограничивает ее движения и затрудняет перемещения.

Ее сын появляется на свет 28 февраля 1911 года – в разгар очередного переезда, на этот раз в большую квартиру на проспекте Шарля Флоке, и в разгар очередного приступа равнодушия отца. Она называет сына Габриэлем. Да, она дала малышу свое имя. Она носила его в животе и носит на руках, он жив благодаря ей одной. Ведь, рожая ребенка, ты вынимаешь изнутри часть себя. Такое вот странное членовредительство. Теперь мадам Бюффе-Пикабиа – мать семейства, тридцатилетняя женщина, «дополненная» двумя малолетними детьми и домашним хозяйством, гарант стабильности по высшему разряду. Горе тому, кто непорядком живет в дому, – Габриэль и представить себе не могла, что однажды ей придется следовать этой народной мудрости. Рассчитываться с няней и другой прислугой, оплачивать выходы в свет и бытовые расходы. Быть хранительницей очага, следить за порядком, вести хозяйство, составлять расписание. Быть главой семьи. Франсис смеется, ему проще быть бессовестным. Он объясняет ей, что суть ведения хозяйства – в ограничениях. Гораздо веселее быть непоследовательным. Габриэль ищет баланс, но находит лишь хаос.

С появлением сына Франсис возвращается к опиуму. Неудивительный поворот событий. Трудно не ценить настроения, которое задает опиум, очарования ночей, когда все печали, все эти домашние хлопоты остаются за дверью курильни[16], – напишет он в своем незаконченном романе «Караван-сарай». Именно так он и поступает, избегая любых рациональных обсуждений: уходит и закрывает за собой дверь. Габриэль вынуждена играть роль управляющего: подумать только, все эти домашние хлопоты. Может, стоит ему напомнить, что она не хотела ни брака, ни детей? Что это он настоял? Бессмысленно. Ведь Франсис садится в одну из своих машин и снова сбегает: он едет окрашивать ночь в цвета своего настроения. Иногда она чувствует гордость, знакомую тайным советникам короля. Иногда она чувствует себя женщиной. То есть недомужчиной.

• • •

Нужно понимать, что в то время опиум не был запрещен законом, – напоминает нам галерист Жерар Рамбер. – В аптеках постоянно продавался лауданум, а это не что иное, как опиумная настойка. Опиум – это фабрика грез. Он словно укутывает, успокаивает всех страдающих от меланхолии, депрессии, перевозбуждения и суицидальных наклонностей. Так что совсем не удивительно, что Пикабиа был опиоманом.

Ни времени, ни пространства, ни голода, ни жажды больше не существует. Ни одной мысли. Этот наркотик полностью прекращает внутренний диалог. Его принимают, чтобы обрести спокойствие, заглушить голоса в голове. Часы проходят абсолютно незаметно. Ты пропускаешь обед, пропускаешь ужин и больше не чувствуешь ни агрессии, ни злобы, постепенно теряя все свои силы, пока не пропадет даже сила воли. А за ней и любые желания. Опиум отлично обнажает тщетность бытия.

Во времена Пикабиа употребление опиума, кокаина или морфия было вполне допустимо. Например, на светских приемах дамы нередко прямо во время ужина доставали несессер, чтобы сделать укол морфия себе в