Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед
Это был Марш на Вашингтон в 1963-м или Марш миллиона мужчин, осознанно переросший в поругание рабочего класса, плевки и мочеиспускание на коррумпированные символы власти, выражение абсолютного презрения к правительству, чьи пост-афганские рейтинги одобрения были монументальными. Был еще один трек – более радикальный.
«Square Dance», выполненный как пародия титульного белого бита, замахнувшийся на другого врага, которого Эминем заимел между двумя альбомами, Канибуса (первого черного рэпера, которого он публично раскритиковал), по большей своей части. Он многое говорил о его взглядах на демократию, а также на президента Джорджа Буша, с равным, если не более серьезным презрением. Эминем вернулся, как он признался «with a plan to ambush this Bush administration, mush the Senate’s face in and push this generation / of kids to stand and fight for the right to say something you might not like» («с планом засады на администрацию Буша, расквасить лицо сената и подтолкнуть это поколение / детей к тому, чтобы подняться и сразиться за право сказать что-то, что вам может не понравиться»). Он имел в виду ту же разрозненную армию детей, которую представил в «The Real Slim Shady», его неуклюжих несчастливых товарищей, работающих в супермаркетах и бургерных. Но он знал, что 11 сентября и Буш подняли ставки для них всех, и что эта разобщенность больше не могла работать. В одном куплете, нацеленном конкретно на этих детей, с позиции старшего друга (он уже признался, что ему двадцать восемь; может, это даже было правдой) он разложил перед ними современную Улицу опустошения[28] подростков, получающих свои повестки на репетиции группы, и других – задыхающихся от пропитанных сибирской язвой салфеток, когда убийцы крушат поезда людей, а Дядя Сэм использует это как предлог, чтобы призвать поколение. «You’re just a baby… they gon’ take you ‘fore they take me» («Ты всего лишь ребенок… они заберут тебя раньше меня»), – грустно произнес он слова, напоминающие трогательный совет Брюса Спрингстина рейгановским детям не присоединяться на его туре в середине восьмидесятых. «When I say Hussein, you say Shady» («Когда я говорю Хуссейн, вы говорите Шейди»), – добавил он перед тем, как представить себя повешенным, вычеркнутым, как чучело Буша.
Остальная запись возвращалась к его собственной жизни, перекапывая все ее детали в очередной раз, пытаясь объяснить передряги того года. Драка на парковке с Джоном Геррой была разыграна как сцена из фильма «Поцелуй», в котором Эминем видит свою девушку, целующую другого мужчину, и выпрыгивает из машины с разряженным пистолетом в руке перед тем, как его друзья останавливают его; в «Soldier» он хвалился тем, что он сделал. Но на треке с участием D12 «When The Music Stops» он проклинает общественное давление, которое заставляет рэперов жить под стать жестоким картинам в их музыке; в то время как на «Say Goodbye To Hollywood» и «Sing For The Moment» он со скорбью рефлексирует на тему успеха, которой не было в последний раз, когда он уверенно обсуждал ее на The Marshall Mathers LP.
«Say Goodbye To Hollywood» начинается со звука сирен и наручников, закрывающихся на запястьях Эминема. Ко вдумчивой мелодии он после добавляет больше деталей про потасовку в Hot Rocks: то, как он не заметил, как его пистолет упал на пол, друг, подбирающий его перед тем, как набегают вышибалы; и его печальное разочарование, когда Ким не встает на его сторону. Но его самое большое откровение было в том, в каком ментальном состоянии он был, когда предполагалось, что он попадет в тюрьму. Как даже когда Ким перерезала себе запястья, он тоже задумывался о второй передозировке обезболивающими, когда снова скатывался на дно, его мозг кипел из-за напряжения этого момента, только пример его отсутствующего отца останавливал его от неисправимого: «thank God, I got a little girl / and I’m a responsible father, so not a lot of good, I’d be to my daughter, layin’ in the bottom of the mud» («спасибо Богу за мою маленькую девочку / и я ответственный отец, так что не буду особенно полезным для своей дочери лежащим на дне в грязи»). «Голливуд», из которого он хотел сбежать, чтобы выжить, был двояким: напрасная мелодрама его жизни, искажающаяся под стать его публичному имиджу; и слава сама по себе, которая по большей части казалась настоящим проклятьем. Музыка, которая освободила его от отчаяния из-за нищеты, теперь стала клеткой. Он бы никогда не стал заниматься рэпом, заявил он, если бы знал: «I sold my soul to the Devil, I’ll never get it back» («Я продал душу дьяволу, мне никогда ее не вернуть»). Он и его дочь теперь стали фриками: «It’s fucking crazy, ‘cos all I wanted was to give Hailie the life I never had, but instead I forced us to live alienated» («Это ебаное сумасшествие, потому что все, чего я хотел, это дать Хейли жизнь, которой у меня не было, но вместо этого из-за меня мы живем в отчуждении»). Соло на губной гармошке оканчивало этот миллионерский блюз.
«Sing For The Moment», между тем, написанная почти в тот же момент, когда наручники были сняты, была более продуманным, трогательным ответом на его затруднительное положение. Она также стала наиболее полным принятием рока семидесятых на альбоме с припевом, построенным на нарастающем гитарном риффе в стиле «Dream On» группы Aerosmith с разбивающими рок-барабанами.
В ней он воспроизводил момент, когда подписывал диски для полицейских даже тогда, когда у него брали отпечатки пальцев. Но здесь он был более заинтересован в выводах, которые сделают его фанаты относительно записей и поступков рэперов. В первый раз он признал, что рэп может навредить: «I guess words are a mothafucka they can be great / or… they can teach hate» («Видимо, слова те еще суки, они могут быть великими /… а могут научить ненависти»). Хотя все еще с пренебрежением относительно того, что его стихи могут заставить кого-то возвести ружье, он оплакивал смешение гангстерских позиций с шоу-бизнесом, гламоризацию насилия, которая появилась, когда рэперы из гетто неожиданно стали звездами.
И, наконец, его радовал
