Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

«что же будет с родиной и с нами», и да, вот с Шевчуком ее и стоит поставить в один ряд, с тем самым голосом тогдашней России, которая что-то такое смутно чувствовала, а когда голос прозвучал перед солдатами в Ханкале, вроде бы даже получилось сформулировать — наверное, обида за державу, как в «Белом солнце пустыни», такое было общественное настроение, за которым следовала газета, и, может быть, в этом на самом деле и заключался ее тогдашний, связываемый как раз с главредом-гендиректором-акционером Сунгоркиным, секрет коммерческого успеха — вопреки традиции «коллективных организаторов и агитаторов», к которым в ту эпоху можно отнести и «Завтра», и «Сегодня», и «Коммерсантъ», «Комсомолка» не претендовала на формирование общественного настроения, а наоборот, улавливала его и следовала за ним — удивительно, но по тем временам это действительно было уникальное и беспроигрышное поведение. Его можно, наверное, с высоты прожитых Россией лет назвать аморальным — но (и это неизбежно) на самом деле в чем-то уличать Сунгоркина и его газету можно только с высоты лет непрожитых — собственно, кроме «Комсомолки» никто такой тридцатилетний путь и не прошел, и статистически как раз именно моральные банкротства чаще всего становились причиной схода с дистанции, в чем легко убедиться на примере любой из современных «Комсомолке» газет и медийных институций, в разное время выглядевших моднее ее и прогрессивнее. Что стало с «Независимой», с «Эхом Москвы», с «Ведомостями», да даже и с «Афишей», которая в конце концов провалилась как нация — саму «Комсомолку», наверное, тоже однажды придется хоронить, но это как раз и произойдет потому, что в нынешней России отцовской фигуры, способной заместить Сунгоркина, никто не найдет, а зная систему приоритетов путинского медиаменеджмента — никто ведь и пытаться не станет, они таких вещей просто не понимают.

Главреды этого поколения — среди них много масштабных фигур. Сунгоркин уместно смотрится в одном ряду и со своим другом Муратовым, и с Венедиктовым, и с коммерсантовским Васильевым, и (с государственной стороны примеры по понятным причинам только телевизионные) с Эрнстом, и с Добродеевым, и что здесь главное — мы видим людей, выдержавших в жизни честную и невозможную теперь конкуренцию в свободной среде, людей, состоявшихся до Путина и невозможных при нем, путинская система и путинская эпоха таких фигур не производят, перед нами невосполняемый ресурс, и сама его невосполняемость и есть системный дефект нынешнего государства, крушение которого именно в эти дни кажется неизбежностью.

Лицо «Комсомольской правды» в последние годы определяли люди понятно каких взглядов, но и это правильнее будет списать на тот же базовый принцип следования за народными настроениями, а не формирования их. Как и Венедиктов, компенсировавший Шендеровича Прохановым и искренне веривший, что это и есть объективность, Сунгоркин разбавлял «абажурную» фракцию своей редакции людьми совсем других взглядов, втягивая в орбиту КП и Латынину, и Бовта, и Шульман, и много кого еще. Я, Олег Кашин, будучи участником довольно драматичной сюжетной линии с «Комсомолкой», готов засвидетельствовать, что, какими бы неприемлемыми с точки зрения казенного мейнстрима ни были мои эфиры на радио КП, грибникам, которые меня оттуда выдавливали, потребовалось не менее десятка попыток, каждую из которых (кроме самой сложной последней) Сунгоркин с огромными усилиями успешно отбивал, сражаясь за меня как за родного, хотя все, и я тоже, поняли бы, если бы он взял под козырек при первом же звонке. Кто-то, прощаясь с ним, вспомнит «абажуры», но хотя бы для равновесия — не забывайте первую полосу «Кровавое воскресенье», когда протестующих во Владивостоке избивал московский ОМОН, или поведение белорусской «Комсомолки» в 2020 году, когда лукашенковские миньоны говорили о Сунгоркине чуть ли не матом. Про нынешнюю войну — сейчас и «тем», и «этим» будет очень выгодно записывать Сунгоркина в Z-радикалы, но уж такие вещи опровергаются документально — за неделю до войны Сунгоркину пришлось подробно разговаривать о ней со штатным людоедом, и по меркам государственнической среды там вообще-то запредельный пацифизм. Понятно, что сложность никому не нужна, но хотя бы знать, что она была — нужно.

Так и не решившись избавиться от рудиментарного советского названия, Владимир Сунгоркин на руинах старого органа ЦК ВЛКСМ создал новое знаковое медиа, ничего, кроме символики и той рубрики про природу, в будущее с собой не взяв. И эталонная и при этом гораздо более человечная, чем у понятно каких конкурентов, таблоидность, и уникальная в сравнении с любым федеральным медиа редакционная децентрализация, фактически превратившая «Комсомолку» в союз многих десятков настоящих местных газет, и само отношение к газете как к общественному институту даже вопреки очевидному государственному желанию институты уничтожать — в истории русской прессы останется именно это, а не вкрапления одиозного контента в ту, как он говорил, полудрему, когда здоровое общество отдыхает, убаюкиваемое то Майклом Джексоном, то Ростроповичем. Не его вина, что людям не давали покоя в эти годы, его заслуга — в том, что и когда все кончится, о наших временах будут вспоминать, ориентируясь по выстроенной им вселенной, в которой хватало места всем.

Ростислав Журавлев

Той весной мат еще не был отличительным признаком независимых медиа, и, цитируя в одной из первых колонок военного времени переписку с ним, я заменил неприличное слово нейтральным «лицо» — речь шла о лохе из восьмого класса, который неожиданно для всех начал вести себя по-пацански и ударил школьного задиру; так в изложении Ростислава Журавлева в начале марта 2022 года выглядела причина начавшейся войны, а сам он, следуя за наступающими российскими войсками и обнаруживая, что местные им не рады, объяснял мне, что на обывателя плевать — он привыкнет. Наверное, он хотел, чтобы его слова звучали цинично, но цинично не получалось, получалось безумно и жалко, и я отвечал что-то злое, будучи уверенным, что на этом наше общение закончится, но нет, мы дотянули до декабря, и последнее (как оказалось — в жизни), что он мне сообщил, было «Пригожин — Лимонов на максималках». Я ответил «нет», он ответил «да» — ну и все, конец.

Мы бы поссорились, конечно, если бы не трогательная человеческая связь — сто лет назад нас познакомила его мама, и от той встречи осталась фотография, на которой рядом со мной сидит худенький екатеринбургский школьник, а (примета времени и такой классический ХХ век — когда на старых фотографиях первым делом находишь тех, кто умер не своей смертью) позади нас, между прочим, сидит у стойки бара вполоборота Максим Бородин, журналист, которого убьют в 2018 году после того, как он напишет о гибели уральских бойцов «Вагнера» в «том самом» бою у Дейр-аль-Зора. В том же бою погибнет нацбол Кирилл Ананьев, «бункерфюрер» середины нулевых — я застал эпоху «мирных захватов» и «продуктовых акций», видел настоящую НБП и, вероятно, поэтому так и не научился считать нацболами партийцев следующего поколения, трагикомических скорее героев, у которых от золотых времен осталась нулевая полицейская терпимость к ним, но прежнюю абсолютную пассионарность сменил такой неуверенный почти лоялизм — не только по украинскому вопросу, но и, скажем, по отношению к либералам. Символ того поколения — нацбол Миронов, севший в тюрьму за распыленный на концерте Макаревича баллончик с газом, но это хотя бы Москва, там какая-то жизнь, а что такое быть нацболом периода упадка не в Москве, а на Урале?

Особенно потомственным; его мама в конце нулевых была активисткой Левого фронта, и есть фотография того времени, где они оба, мать и сын, позируют у памятника Ленину в пионерских галстуках. Фрики, конечно, но существеннее то, что было время, когда все были на своих местах — фрики в своей вселенной, обыватель в своей, власть в своей. Такая почти общечеловеческая, западная