Классика и мы - Nieizviestnyi
Е. С и д о р о в. Вячеслав, ты же сам поэт!
В. К у п р и я н о в. Причем сделаны рекламным образом…..
Е. С и д о р о в. Да что это такое!
В. К у п р и я н о в. Нет, я говорю о сравнении, о том (Шум, выкрики.), что если мы… (Шум.) дело в том, что классическая литература, она существовала совсем в ином мировоззренческом комплексе. Там существовала риторика с ее доказательностью, там существовали ключевые тексты, в частности, этические тексты религиозного характера, которые если мы сейчас и знаем, мы не знаем системы их интерпретации. И благодаря этому то, что мы сейчас читаем в классике, это, скажем, одно из оснований этического учения, которого в другом преломлении у нас нет. Живучесть классики как раз в том, что она сохраняет в таком скрытом виде вот эти этические тенденции.
Что же касается критического, я все-таки вернусь к этому вопросу, доказательства, что мы можем, значит, этак говорить о том, что критик критикует того-то и того-то… вот это — наше "мы", то эта критика сводится иногда к описанию чисто внешних атрибутов поведения автора. Скажем, Маяковский, дело не в кофте, но тем не менее он славен теми анекдотами, которые о нем рассказываются.
Что же касается канонизации Маяковского, то мы обратимся к филологической науке,— то егo никто не канонизировал. Он был канонизирован Академией педагогических наук после того, как Сталин сказал, что он лучший и талантливейший. И с тех пор бедные дети страдают, и критики от массовой коммуникации (Аплодисменты.) каким-то… каким-то образом вводят в обиход классиков, то есть то, что изучают в школах… Скажем, один десятиклассник обратился ко мне с вопросом, как ответить, допустим … учитель задал вопрос такой по программе: "Поэма "Лонжюмо" Вознесенского" и в чем сказался современный подход к этой теме. Я не нашел что ответить, кроме одного. Однажды мне пришлось участвовать в заседании рекламного ведомства, где обсуждался портрет, в частности, Ленина, сделанный одним из художников.
И комиссия сказала: "Вот у вас Ленин не эмблемный. У него есть определенное выражение лица. Уберите всякое выражение, и тогда реклама пойдет". (Выкрики.)
Так вот, я говорю: современное осознание каких-то образов, ну, в частности, Вознесенского, это в том, что определенное историческое лицо сделано более эмблемным по отношению к тому, как мы его понимали раньше или как его понимали современники.
А теперь последнее слово.
Е. С и д о р о в. Вячеслав, все! Потому, что время истекло… (Шум, крики, аплодисменты.) Дорогие друзья, я затыкаю рот оратору вовсе не потому, что он говорит, что мне не хотелось слышать, допустим. Вот. Только… Сколько тебе надо времени, скажи?
В. К у п р и я н о в. Мне нужно две минуты.
Е. С и д о р о в. Две!
В. К у п р и я н о в. Две.
Е. С и д о р о в. Через две минуты ты уйдешь. (Шум.)
В. К у п р и я н о в. Уйду! Все! (Шум.) Дело в том, что я хочу просто… Поскольку я не могу говорить этими самыми … афоризмами, я скажу просто притчу. Если мы вернемся, так сказать, к тому вопросу, почему вот эти ключевые тексты давали классике жизнь, то классика была благодаря этим текстам космологична. Скажем, мы сейчас не имеем архитектуры, потому что, скажем, русская архитектура классическая— эта русская церковь. Церковь была потому произведением искусства, потому, что в ней каким-то образом преломлялся космос. Сейчас эстетика становится функциональной. И благодаря функциональной эстетике мы, видимо, не имеем, скажем, параллелей классическому искусству. Если мы возьмем живопись, то благодаря понятию иерархии, которая существовала в классическом мышлении, мы имели глубину пространства, которое сейчас сведено к плоскости в живописи, и поэтому мы не имеем подобного мастерства.
Если мы будем говорить о музыке, сегодняшней, то мы видим то, что мы не имеем национальной музыки, то есть той музыки, которая идет непосредственно к молодежи, — это все заимствовано от англосаксонской музыки.
Если мы будем говорить о современном искусстве кинематографии, которое противопоставлено каким-то образом классике, то вот вам притча, которая известна всем по фильму Андрея Тарковского — "Андрей Рублев". Это притча о литье колоколов. Нужен мастер царю, чтобы отлить колокол, мастера нет, вымерла вся его деревня, остался его сын, который, чтобы выжить, называет себя мастером. И вот мастеру придают артель, в которой каждый что-то свое знает, и мастер, не знающий ничего, руководит артелью ремесленников, не подозревающих о его невежестве. Решающим моментом в его деятельности является истерическое прозрение (нашел у себя под задом нужную глину, случайно скатившись с горы под дождем). С другой стороны, не по-детски трезвое надувательство — требование от властей побольше серебра, которое, как известно, для колоколов не употреблялось, а шло тайком на обогащение мастера. В результате колокол звонит, а гениальный невежа бьется в истерике, признаваясь, что не ведал, что он творил. А теперь представим себе на месте мальчика-литейщика колоколов вполне взрослого современного режиссера во главе артели из специалистов — операторов, художников, каких-никаких сценаристов и тому подобное, а также власти, от которых требуется серебро для литья кинопродукции. При этом чем загадочнее замысел режиссера, тем с большим основанием он сам же может утверждать, что именно его колокол звонит. Если к этому добавить дискуссионный хор критиков, где одни кричат, что колокол зазвонил, а другие еще громче — не зазвонил, то интерес к колоколу (то есть к кинофильму, роману, пьесе и тому подобному) обеспечен. Я уже говорил о сделанности ряда литературных имен подобной фантомной критикой. И — чтобы не раздувать дарованные мне минуты, закончу: одно из каших отступлений, или отличий от классики,— это искусно закамуфлированный нашей поверхностной критикой под новаторство непрофессионализм нашей массовой культуры. (Аплодисменты.)
От редакции
Прерывая на этом месте публикацию дискуссии "Классика и мы", редакция приносит извинения читателям, ибо этот обрыв произошел по причинам, не зависящим от редакции.
Магнитофонная запись, использованная нами при подготовке материала, к сожалению, дошла до нас не в полном виде. На полученных кассетах не оказалось выступления П. Николаева, а также заключительных слов Ст. Куняева и П. Палиевского.
Последняя кассета, на которой были записаны все вышеназванные выступления, так и не была найдена.
Что касается стенограммы, то обнаружить ее в архивах нам также не
