Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

такой подход безнравственным и невыносимым, но не стоит забывать, что во многих случаях нынешнюю антипутинскую и антивоенную среду само государство и формировало, доведя это свое умение практически до совершенства в военное время – сохранись прежние нормы допустимого в общественной и культурной жизни (в политике ужесточение случилось сильно раньше), может, и группа «Би-2» так и пела бы на важных футбольных матчах в Москве, и Галкин бы что-то вел по телевизору, и «гуманитарные» подразделения Яндекса обеспечивали бы похорошение Москвы, невзирая на военные сводки, а если бы государство ухитрилось избежать мобилизации осенью 2022-го, то и те многие незнаменитые люди, которые за полтора года теперь освоились в своем изгнании, так и остались бы законопослушными россиянами внутри страны – это важно, и в этом нет даже ничего стыдного, оппортунизм естественное свойство человека, и если государство по какой-то своей причине для тех же «Би-2» или Галкина не оставляло прежней возможности сосуществовать с ним, это не делает их хуже – в конце концов, видели мы и тех, кто оказался готов во имя сосуществования терять лицо, превращаясь в бледную тень самих себя. Но на каждого сделавшего выбор приходятся тысячи тех, кто так и не был поставлен перед ним, и чьи жизненные планы, сложившиеся годы назад, так и не подверглись ревизии ни в феврале 2022 года, ни в сентябре, ни сейчас.

Вот только раз за разом возрастает цена этих жизненных планов, которые два года назад были привязаны всего лишь к тому, что (забытые слова) называлось путинской стабильностью, потом – к войне, а теперь и к знаковому, моментально вошедшему в историю убийству. Это не назовешь заложничеством, но, кто поглядывает на них свысока, скажите – какой из этого положения может быть выход? Многократно переписанный общественный договор, который ты бы и рад расторгнуть, но над душой стоит дежурный деколонизатор, обещающий много всего плохого и совсем ничего хорошего, и ты шарахаешься от него, оставаясь там, где все меньше мест, не запачканных кровью, и все меньше рукопожатий, которые бы не оставляли на руке понятный липкий темно-красный след.

Жизнь никогда не будет прежней – все на самом деле знают цену этой формуле, которая тем меньше значит, чем чаще ее употребляют. Главный секрет любого потрясения – жизнь всегда остается прежней, меняется только цена, которую она берет с тебя за свою неизменность. В любом, самом жутком преступлении, оставшемся безнаказанным, вшито главное – это преступление не будет последним. Жизнь именно что останется прежней в том смысле, что завтра они снова сделают нечто чудовищное, а послезавтра – что-то еще. Они не остановятся, от них можно ждать чего угодно, точечный террор легко станет массовым, захватническая война – гражданской, моральное подавление – тотальным. И именно тем, кто до сих пор остается под их властью, стоит быть готовыми к самому плохому – не к поражению, которое хотя бы теоретически оставляет какие-то развилки, подразумевающие в том числе спасение, а к победе, которая возможна и которая не несет вообще ничего, кроме всеобщего ужаса и унижения.

23 февраля 2024

«Во двор вышел, конфетку держишь – тебе говорят: дай конфетку. В потный кулачок зажал: а ты мне что? Мы хотим знать: а они нам что», – пятнадцать лет назад, формулируя свою политическую философию, думал ли Владимир Путин, что однажды вместо конфеты в описанной им конструкции он будет удерживать в своем потном кулачке – мертвое тело?

Ну и как будто – какая разница, конфетка ли, труп ли, логика торга в любом случае одна и та же, и свое «а они нам что» власть уточняет сама, предлагая Людмиле Навальной обменять мертвого сына на тайные похороны и постоянное, до самого погребения, присутствие рядом «представителя СК». Сейчас модно говорить о сатанизме российской власти и об инфернальной ее сущности, но вообще-то конкретно здесь, каким бы жутким ни был сам сюжет – чистая целесообразность, рациональный подход, и все читается предельно четко. Тайные похороны – чтобы не было массовой протестной манифестации, в которую по всем признакам не может не вылиться похоронная процессия. Человек в погонах, не позволяющий близким проститься наедине – чтобы не взяли образцы для последующей заграничной судмедэкспертизы, по поводу которой российская сторона, очевидно, уверена, что там обязательно что-нибудь найдется (а как эту уверенность интерпретировать, как явку с повинной или, более мирно, как презумпцию ангажированности иностранцев – вопрос второстепенный). Принять условия торга – позволить государству избежать сразу двух политических проблем, все понятно и логично.

Проблема в том, что сам по себе торг, предметом которого оказывается мертвое тело – и политически, и тем более по-человечески выглядит несравнимо хуже, чем любой уличный протест (с которым российская власть давно научилась справляться, может быть, лучше всех в мире) или внешнеполитические обвинения (идущие в любом случае довеском ко многим другим вплоть до гаагского ордера, то есть привычное дело вообще-то). За происходящим сейчас с оторопью наблюдают и записные лоялисты, и даже самым способным из них – никому вообще – так и не удалось даже общими словами сказать, в чем может быть неправа мать покойного, и может быть, это еще вопрос, какую из частей расколотого российского общества эти постыдные манипуляции с мертвым телом ужасают сильнее – ту, которая и так давно ничего хорошего от государства не ждет, или ту, которая все еще соотносит себя с этим государством, связывает с ним свои жизненные планы и надежды. Обычный человек, «дорогой россиянин», не иноагент и не оппозиционер, тот, который во всех соцопросах в одобряющем большинстве – что, кто-то думает, что ему может понравиться происходящее, что он не вздрогнул, ставя себя на место женщины, у ворот морга умоляющей вернуть ей мертвого сына, и он легко вытеснит этот эпизод из памяти?

Такие вещи запоминаются. Непогребенные тела – самый зловещий и самый понятный образ войны. Совсем недавно прошла новость о мертвом танкисте, с прошлой зимы остающемся внутри сгоревшего танка под Угледаром – вот он, апофеоз войны в двадцать первом веке. Но даже на войне мертвых стараются хоронить, обменивают их на других мертвецов так же, как живых пленных; никому не придет в голову, завладев вражеским мертвецом, требовать за него выполнения каких-то условий, допустим – отведите войска из этого села, а мы вам отдадим трупы. Обычаи и традиции войны при всей их жестокости не приемлют подлости (шантаж – безусловная подлость), и даже если считать, что, торгуясь с матерью Навального, российская власть