Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед
Впрочем, другие взаимодействия были более травматичны. «Когда ты маленький ребенок, ты не различаешь цветов, – объяснил Маршалл “Spin”, – и тот факт, что мои друзья были чернокожими, никогда не приходил мне на ум. Это никогда не было проблемой, пока я не стал подростком и не начал читать рэп. Тогда я стал замечать, что многие засранцы всегда поддерживали меня, но всегда находился кто-то, кто говорил бы: “Зачем вы вступаетесь за белого парня?” Я тусовался за углом, где дети рифмовали, и когда пытался к ним присоединиться, они начинали меня оскорблять. Тогда появилась проблема с цветом кожи, и когда я стал достаточно взрослым, чтобы ходить в клубы, она стала действительно серьезной. Я пока еще не был таким крутым, но я знал, что могу рифмовать, так что я ходил на открытые микрофоны и все такое, и несколько раз меня освистывали, чтобы я ушел со сцены». Один конкретный инцидент прочно засел в его голове. «Я помню, как когда-то ходил в заведение под названием Rhythm Kitchen, – сказал он. – Кажется, мне было шестнадцать или семнадцать. Первый раз, когда я взял микрофон, меня освистали еще до того, как я вообще успел что-то сказать. Когда я начал читать рэп, недовольство возрастало и возрастало, пока я просто не ушел со сцены».
Когда это случилось снова, в другом заведении, это испугало его. «Когда я первый раз встал за микрофон в The Shelter [популярное заведение среди хип-хоп артистов в Детройте], меня прогнали. Я успел только три слова сказать, а меня уже освистали, как только микрофон попал в мои руки. Я подумал типа: “Это пиздец”. И мне стало страшно: “Это случится снова? Какого хера произойдет? Я справлюсь или нет?”»
Многие бы бросили это дело после одной из таких ночей. Для подростка с и без того потрепанной самооценкой сам факт нахождения на сцене был испытанием. Глумление толпы, показывающей, что ему не рады в этих местах, где он больше всего хотел быть принятым, должно быть, разбило его. Та помешанность на хип-хопе, которую он выражал в «Revelation», чувство, что только эта музыка способна спасти его безнадежную жизнь, скорее всего, и помогли ему подняться. Но также правда, что доказала его дальнейшая карьера, что побои, оскорбления и разочарование его ранних дней не оставили его дрожащим и слабым. Вместо этого они закалили его, вскормили в нем агрессивное негодование и ярость, благодаря которым он не сломался. Давление, которое он испытал на этих первых открытых микрофонах, только усилило его желание преуспеть. И расистская природа этих насмешек, как и расистские нападки, которые он пережил, не сделали его таким же расистом. Вместо этого они заставили его ненавидеть весь расизм с силой чернокожего рэпера.
Он дал наиболее вдумчивое объяснение своему негодованию «Spin». «В самом начале, – вспоминает он, – большинство моих шоу были только для чернокожей толпы, и люди постоянно говорили: “Ты довольно крут для белого парня”, – и я принимал это за комплимент. Потом, когда я стал старше, я задумался: “Какого хера это значит?” Никто не просит, чтобы его родили, никто не может выбрать, какого он цвета. Мне пришлось много работать, чтобы люди хотя бы посмотрели на меня, а не на цвет моей кожи; многие засранцы просто сидели, сложа руки: “Ладно, и что это такое?” Я же понимал, почему люди меня оскорбляли. Но, знаете, за все, что случилось между черными и белыми в прошлом, я не могу быть в ответе, потому что меня там не было. Я не считаю, что цвет кожи, с которым я родился, делает меня плохим человеком».
Последнее предложение, робкое, сказанное будто бы в свою защиту, могло бы принадлежать одному из черных демонстрантов Мартина Лютера Кинга за 40 лет до этого. Эта странная расовая инверсия маршалловской Америки доказывается в необычной вещи, которую он сказал после. «Был период, – смело признался он, – когда я сомневался: “Черт, родись я черным, мне не пришлось бы проходить через все это дерьмо”. Я не невежда: знаю, что бывает, когда чернокожий пытается получить нормальную работу в обществе. Но музыка в целом должна быть всеобщей. Если я белый 16-летний подросток и стою перед зеркалом и напеваю каждый день, представляя себя Крейзи Боном, – кто может сказать, что если моя кожа определенного цвета, я не должен этого делать? А если у меня есть право покупать его музыку и делать его богатым, кто может сказать, что у меня нет прав самому читать рэп?»
Менее вдумчиво и честно он говорил в интервью для «NME»: «Люди считают, я говорю обидные вещи. Но знаете, что я нахожу обидным? Чуваков, которые постоянно зацикливаются на том, что я белый рэпер – белый то, белый это. Меня тошнит от этого дерьма. Это не какой-то огромный, блядь, секрет! Я просыпаюсь утром, смотрю в зеркало и вижу, что я белый, спасибо вам большое! Это не делает то, чем я занимаюсь, менее значимым. Моя жизнь была такой же тяжелой, как у всех в Америке. Я был в полностью белых школах, полностью черных, смешанных… – музыкант сделал паузу, чтобы высказать самую важную мысль. – Я видел это со всех сторон, и я всегда был беден. Я всегда был беден».
В очередном заведении Детройта ситуация наконец изменилась для Маршалла, и расистское пренебрежение сменилось уважением. Hip-Hop Shop на 7-й миле специализировался на продаже рэп-записей и находился в собственности предпринимателя, занимающегося одеждой в стиле хип-хоп, Мориса Мэлоуна. Позже Пруф станет делопроизводителем для модного отдела компании, пока D12 не начнет занимать все его время. Но один субботний день дал Маршаллу знать, что его мечты о том, чтобы стать успешным рэпером, еще могут сбыться. Пруф был тогда ответственен за первый открытый микрофон в Shop. Другой будущий участник D12, Хэд, тогда был диджеем. Он вспоминал, как Маршалл вступил в состязание – полномасштабный рэп-баттл – изнурительное крещение, в котором участники соревновались в злобных рифмах друг о друге, пока один из них не проваливался, где место жюри занимал рев толпы; адаптация в искусстве жесткой логики улиц. «Я видел, как Эм
