Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Сталине их было много, потом стало меньше, потом не осталось вовсе, и слово «совок» применительно к окружающей реальности не случайно возникло тогда же (сталинский большой стиль совком не называли) – только тогда, а не в 1917-м и даже не в 1937-м советская власть окончательно поглотила все отечественное бытие, смена поколений остро чувствовалась во всем от культуры труда и потребления до архитектуры и живописи, и едва ли только потому, что закончилась эпоха террора, стало возможно оглядываться в прошлое, не опасаясь превратиться в соляной столб – просто прошлое было уже таким далеким, что его перестало быть видно, и спросить стало не у кого.

Но тогда же – из ниоткуда появился художник Глазунов, крестьянский сын писатель Солоухин, в войну отслуживший в кремлевском полку НКВД, добыл где-то золотой перстень с выгравированным на нем профилем императора Николая II, и ходил с ним чуть ли не на партсобрания, и в кино вдруг, даже когда речь шла о художественном пересказе самого зубодробительного советского нарратива, допустим, о декабристах, стало вдруг непонятно – это советский режиссер Мотыль действительно воспевает официально канонизированных предшественников большевизма, или все-таки любуется их эполетами и аксельбантами.

Оказалось, прошлому именно нужно было умереть окончательно, чтобы начать прорастать смутной ностальгией в исполнении даже тех, кто не имел на нее никакого права (заметим: дворянин Сергей Михалков ничего такого себе не позволял, так и писал про Ленина и партию) – и это при том, что уж на официальном уровне никаких намеков на реабилитацию досоветского прошлого не допускалось, и даже разрешенные герои в диапазоне от Петра Великого до Пушкина рисовались бунтарями и чуть ли не революционерами. Но официальный канон перестал иметь значение, и теперь уже выглядит неизбежностью то, как робкая оттепельная ностальгия обернулась постперестроечным мейнстримом с «Россией, которую мы потеряли» и последующим «хрустом французской булки». Китчево, гротескно, дурновкусно, но постсоветская Россия имела все шансы освоиться в роли наследницы России исторической, восстановить разорванное родство – все могло получиться, если бы это кому-нибудь было по-настоящему нужно.

Но более насущные нужды были политические, и главная интрига первого постсоветского десятилетия была про реванш, то есть тоже про ностальгию, но другую – более близкую и понятную. Ее перехватывали, получалось очень неплохо, и «Старые песни о главном», что бы о них ни думали их критики и даже создатели, политическую роль сыграли на сто процентов – эстетическая система реванша, будучи апроприированной и деполитизированной, к концу девяностых перестала быть угрозой. В какой мере Путин вырос из нее – доказуемого ответа нет; теоретически можно предположить, что подбери ельцинская семья другого преемника, он бы не стал заигрывать с ностальгией и потратил бы часть своих сил на строительство действительно новой постсоветской России, но в политике, как и в любых сферах деятельности, минимизировать затраты разумнее всего, а отрицание советского, очевидно, было не меньшим источником антирейтинга власти, чем даже народное обнищание – массовый запрос на примирение с прошлым существовал, и если бы Путин его игнорировал, нашлись бы люди (не обязательно коммунисты), умеющие на нем играть. В фильме Виталия Манского «Свидетели Путина», снятом в самом начале нулевых, Путин объясняет прогрессивному и при этом лояльному режиссеру, что непризнание советского наследства будет значить, что у людей отняли вообще все, а это неправильно. Очевидно, на этом убеждении во многом строится путинская политика памяти, ставшая с годами для него той маской, которая приросла. Именно маской, потому что невозможно представить себе, чтобы человек пятидесятых годов рождения, взрослевший в эпоху анекдотов про Вовочку, Чапаева и Штирлица, и выбравший себе профессию, подразумевающую максимальный цинизм в повседневности – невозможно представить себе, чтобы он в те годы всерьез трепетал от советских лозунгов и символов; Роднина на Олимпиаде или матчи хоккейной суперсерии – это да, пожалуйста, но Брежнев с «Малой землей» – все над ним смеялись, и Путин, конечно, тоже смеялся, не зная еще, что найдет потом в кремлевском сейфе записку от Брежнева – «Делай все, как я».

Здесь еще недоосмыслен грех 1991 года. Грех – ну, с советской, конечно, точки зрения. Исторический факт – демонтаж советской системы и советской страны не встретил массового общественного протеста, крушения государства желали все, а в активной части общества, грубо говоря, среди тех, кто ходил на митинги или хотя бы читал прессу, желание рушить было едва ли не всеобщим. Присваивая достижения предыдущих поколений (война, космос – это к 1991-му было наследие глубоких стариков), нельзя было обойтись без отрицания буквально самих себя, и имея в виду, что нынешний неосоветский авангард во главе с Путиным – это люди пятидесятых-шестидесятых годов рождения, стоит помнить, что каждый из них при вопросе, где он был в августе 1991 года, отведет глаза. Путин стоял с Собчаком на Дворцовой, Золотов – вообще на танке с Ельциным, Мишустин торговал компьютерами и едва ли мечтал о том, чтобы ГКЧП запретил такой бизнес, а, скажем, телевизионный Киселев отбывал цензурный запрет на профессию, наказанный за публичную поддержку сепаратистов Литвы. Всем этим людям пришлось отказаться от себя во имя, как казалось в конце девяностых, высокой задачи – чтобы старшее поколение не чувствовало свою жизнь прожитой зря. Но где теперь то поколение? От него почти ничего не осталось, все обязательства перед ним выполнены, но остановиться уже нельзя – ставка на советское сделана, ставок больше нет.

И чем больше печальных новостей о том, что умер кто-то великий советский, тем очевиднее, что это была проигрышная ставка. Советский символический, ценностный ресурс – исчерпаем и невосполним, сколько ты ни шей гимнастерок советского образца. Именно конечность советской истории, именно завершенность проекта придала ему то очарование, которого не знали современники. Советское уходит, и нового не будет. Путин может дать (и дал) звезду Героя труда Ротенбергу, но рядом со звездой Героя соцтруда Герберта Ефремова звезда Ротенберга будет выглядеть пластмассовой. Шойгу может мечтать о маршальском звании, но Маршалом Советского союза, как покойный Язов, он не станет никогда. Даже Никита Михалков, куда уж народнее, не успевший стать Народным артистом СССР, сколько орденов на него ни вешай, никогда не будет принят в тот клуб, где состояли Олег Ефремов и Сергей Бондарчук, а Алла Пугачева, которой Горбачев за пять минут до распада Союза дал звание Народной, в этом клубе навсегда – даже если она сейчас уйдет от Галкина к Дане Милохину. Побочное следствие советской ностальгии, о котором на старте никто не думал – чем выше вы цените советское, тем дешевле будет постсоветское.