Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

колорит, ну и как будто совсем для ценителей именно в эти же дни события на Южном Кавказе напоминают нам, насколько условны постсоветские государственные границы. Но это действительно к слову, не более.

Вообще же – есть, конечно, соблазн назвать спор вокруг памятника в селе Красном продолжением недовоеванной гражданской войны, но это будет неправдой. Перед нами скорее реконструкторский фестиваль, и можно догадаться, что и казаки, которые ставили памятник, казаками стали уже в наше время (московский скульптор Ворожбет – он-то вообще наверняка еврей), и оренбургские коммунисты нынешнего поколения – совсем не наследники тех, кто воевал в отрядах Чапаева (реальные наследники – живут, видимо, в Венгрии; известны воспоминания дочери Чапаева, которая уже в шестидесятые годы нашла тех двух венгров-красноармейцев, которые переправляли раненого командира через Урал на плоту; к вопросу о советском нарративе «брат пошел на брата»). Роли в этом реконструкторском сражении все желающие берут себе сами, не оглядываясь на предков. Кому-то больше по душе коммунистическое переустройство мира, кому-то – казачья Вандея, в этом смысле в России сейчас относительная свобода, но можно подозревать, что она заканчивается.

Участившиеся эпизоды «красно-белого» противостояния в нашей обыденности – новость нескольких последних лет. Постперестроечная мода на «поручиков голицыных» быстро деградировала до «хруста французской булки» и, превратившись в пародию, сошла на нет. Дальше провал и почти два десятилетия победоцентризма официальной политики памяти, и между прочим, было как минимум два знаковых эпизода, когда памятники, которые никогда бы не поставило государство, воздвигались силами энтузиастов внутри церковной ограды, где не требуется разрешение властей – речь идет, во-первых, о памятном знаке с именами воевавших против СССР во Второй мировой войне казачьих атаманов у храма Всех Святых на Соколе (в 2007 году его разломали просоветские молодежные активисты) и во-вторых – о памятнике Александру II, созданному в начале нулевых по инициативе тогдашней партии СПС, которая хотела поставить его на Боровицкой площади, но власти не разрешили, и тогда на помощь пришел патриарх Алексий, предложивший место возле Храма Христа Спасителя.

Новая волна антисоветской ностальгии или даже антисоветского реваншизма – именно новая, не имеющая отношения к массовому антисоветизму конца восьмидесятых и начала девяностых. Во многом это реакция части общества и на позднепутинскую политическую подморозку, и на казенный культ Победы, и, как бы странно это ни звучало, у «Последнего адреса» и «Возвращения имен» та же природа, что и у исторических штудий «Спутника и погрома», издательства «Черная сотня» и (кажется, одинаково приемлемых для всех политических и исторических субкультур) фильмов Леонида Парфенова. Чем более неживой становится официальная общественная (не только политическая) жизнь, чем больше запрос на эскапизм, тем востребованнее историческая альтернатива, которую по тому же реконструкторскому принципу каждый ищет там, где ему нравится – кто в перестроечных «Неделях совести», кто на подошвах Романа Гуля (который «Я унес Россию»), кто в наследии антисоветского вооруженного сопротивления 1918–20 гг. Недавнее столетие эвакуации войск Врангеля из Крыма отмечалось уже как безусловно важный и безусловно нишевый юбилей вплоть до учреждения общественно-политической организации, явно настроенной на то же самое реконструкторство.

Стоит отметить, что, каким бы ни был идеологический вектор, в сравнении с тем, что было двадцать пять-тридцать лет назад, абсолютно все участники процесса повзрослели, поумнели, помудрели, поднялись на вполне европейский научный и эстетический уровень. И те, кто сейчас наследует старым большевикам из «Дома на набережной», и те, кого враги дразнят булкохрустами, совсем не похожи на своих перестроечных и постперестроечных предшественников, которые, конечно, были совсем дети.

То же самое, между прочим, стоит сказать и о носителях неосоветской традиции: и «камрады» круга Гоблина-Пучкова, и авторы издательства «Пятый Рим» – тоже умнее и взрослее первых неосталинистов времен Анпилова и Нины Андреевой. Но через запятую с тарусскими краеведами, оренбургскими казаками и даже идеологами «Последнего адреса» их не поставишь. Положение неосоветских реваншистов сейчас гораздо более двусмысленное – будучи верными союзниками государства в его победоцентричной политике памяти (а 1945 год для слишком многих оправдывает и 1937-й), они не вполне лояльны ему, потому что хотят большего – и полной реабилитации Сталина, и оправдания всего советского проекта, и, что не менее важно – они гораздо более непримиримы к антисоветским альтернативам в истории. «Булкохрусты» могут только мечтать о полной очистке России от памятников Ленину, которая, скорее всего, не случится вообще никогда. «Камрадам» же гораздо проще добиться и блокирования тарусской топонимической реформы (она до сих пор не стала необратимой, споры так и идут), и сноса памятника в селе Красном. Таблички «Последнего адреса» они вообще щелкают как семечки – стоит только повесить, немедленно обнаруживается «общественник», которого они неимоверно оскорбляют. «Камрады» остаются вне мейнстрима только до тех пор, пока речь не зайдет о Великой Отечественной войне – в этом случае на помощь им всегда приходит государство, как это было, скажем, с доской Маннергейма – открывали ее Мединский и Сергей Иванов, и даже их ресурс оказался недостаточен, чтобы ее защитить. Собственно, о войне сейчас уже вообще спорить невозможно – каким бы комичным ни было маниакальное увлечение Владимира Путина военной историей, оно распространяется на все государство, и каждый, кто ставит под сомнение официальную версию (существующую на самом деле только в самом общем виде – поэтому любая конкретика будет этой версии противоречить), рано или поздно будет спорить не с историком-оппонентом, а с полицейским и судьей. Когда на страже исторической концепции стоит репрессивная система, вокруг этой концепции образуется вакуум. «Не стой под стрелой». Заниматься сейчас в России историей Второй Мировой войны будет либо фанатик-самоубийца, готовый лишиться работы или сесть в тюрьму за свою правду (из известных историков таков Кирилл Александров, но можно вспомнить и Сергея Мироненко, уволенного из Госархива), либо подонок-конъюнктурщик. Остальные давно тянутся к выходу.

И ближайший выход – он именно там, в довоенном или (но оно более скучное) послевоенном советском прошлом. Место встречи теперь – двадцатые-тридцатые годы. Там пока еще просторно, там пока еще можно выступать с любых позиций, и тебе за это ничего не будет, там – практически бесконечный выбор политических ролевых моделей для использования в нашей современности (см. опыт Игоря Стрелкова). Туда еще не пробрались Мединский, Нарышкин и Патрушев, Путин еще не написал статью о красных и белых, а Госдума не приняла закон об ответственности за отрицание. Там еще можно быть собой – левым, правым, русским, антирусским, но в любом случае честным.

Понятно, что это своего рода аномалия,