Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

зрелищ, искусство телевизионной трансляции — все лучшее достается Путину, и это логично с точки зрения всего устройства современной России. О путинской эстетике у нас говорят мало, и это несправедливо, потому что Путин, будучи всепроникающим явлением во всех сферах подконтрольной ему жизни, сам стал и явлением культуры тоже. На каждом лице эпохи — его тень.

Людей, которые стояли рядом с ним на этом митинге, проще всего перечислять коротким списком, имена через запятую — мол, вот высшая лига отечественного подхалимства, люди, допущенные льстить не дистанционно, как многие другие, а прямо в глаза при большом стечении публики. Но каждый из них — герой отдельного увлекательного сюжета, и путь, который привел к Путину, у каждого свой. Никита Михалков — бесспорный классик отечественного кино и, хотя нашим современникам кажется очевидным обратное, человек, в чьем большом советском опыте нет ни одного эпизода, который позволял бы смеяться над его нынешним монархизмом и ультраправославием. Коммунизма он не строил, партию не славил, с Брежневым не целовался и вообще вел себя достойно, а когда уже на перестроечном съезде кинематографистов взбунтовавшиеся шестидесятники громили советское мейнстримное кино, он чуть ли не единственный выступил против разрешенного бунта, с трибуны обратившись к коллегам в том духе, что «где ж вы раньше были», и шестидесятническое большинство набросилось и на него, речь со смыслом «заткнись, щенок, ты ничего не понимаешь» произнес последний на тот момент советский оскаровский лауреат Владимир Меньшов. В девяностые, когда Михалков будет за Ельцина, Меньшов будет умеренно против, в знаменитом послевыборном телемарафоне («Россия, ты одурела») он скажет, что голосовал против ельцинской Конституции, и посмеется над расстроенными из-за победы Жириновского демократами. Два киноклассика, два оскароносца и два оппонента из восьмидесятых и девяностых — их примирил и объединил Путин. В чем секрет? Возможно, в том, что в кинематографическом мейнстриме всегда так или иначе было два лагеря — тридцать лет назад можно было быть с Бондарчуком, а можно с Элемом Климовым, а сейчас лагерь один, и чья в этом заслуга — Путина, который посвятил годы огосударствлению вообще всего, в том числе кино, или Михалкова, одновременно выстраивавшего кинематографическую вертикаль по типу путинской, — вопрос философский, но на выходе получилось вот это, когда бывшие представители двух разных подходов и мировоззрений одинаково лояльны и верны Путину.

То же и с эстрадой. Вот два имени и две судьбы — Олег Газманов и Григорий Лепс. Первый стал эстрадной звездой еще в позднесоветские, пугачевские времена, а в девяностые, удачно выступив с хитом «Офицеры», на годы вперед сделался любимым певцом людей в погонах, иерархия которых в нашей стране состоит далеко не только из военных. Газманова можно назвать поющим силовиком, а Лепс — строго наоборот, ресторанный певец из Сочи, человек, чьи опасные знакомства еще до общезападной моды на санкции сделали его нежелательной персоной для США, и если бы он вдруг запел о звездах на чьих-нибудь плечах, то это бы, конечно, были не звездочки на погонах, а звезды другие, вытатуированные. Лепс и Газманов очень разные, но Путин объединяет и их — ни тот ни другой не выглядит лишним рядом с Путиным.

Герой надрывного кино девяностых Владимир Машков при раннем Путине успел побыть даже Парфеном Рогожиным, но теперь он — герой образцового патриотического кинохита «Движение вверх», одного из уже многих фильмов, переосмысливающих позднесоветскую историю в голливудском духе. Такое кино у нас принадлежит исключительно путинскому времени. Шесть лет назад, когда вышел знаменитый фильм о Высоцком, Юрий Сапрыкин, рецензируя его, с сожалением писал, что отечественные кинематографисты редко обращаются к «общему для всех зрителей культурному слою»: «где кинобиография Евтушенко? почему не снимают триллер про южнокорейский лайнер? как можно было до сих пор не сделать кино про хоккейную суперсерию СССР — Канада?»; жалоба будет услышана — через два года экранизируют суперсерию («Легенда номер 17»), и дальше уже почти безостановочно, подряд — спортивные драмы, космические драмы, литературные драмы. Идеолог лояльного национализма Егор Холмогоров говорит о «северном сентиментализме» в кино, когда «такое ощущение, что сейчас все фильмы снимаются по одной методичке, причем очень правильной методичке», и если учесть, что главные киногиганты сейчас — это федеральные телеканалы, применительно к которым слово «методичка» звучит совсем не фантастически, действительно можно предположить, что идеологическое кино на материале новейшей истории — часть сознательной государственной пропагандистской политики, то есть это путинское кино.

Наверное, стоит обратить внимание, что рядом с Путиным сегодня непредставим какой-нибудь писатель или поэт. Из литературных звезд первого ряда можно вспомнить только Захара Прилепина, но он со своим политруковским статусом — нишевый герой донбасской тематики, которая все-таки не входит в базовый путинский набор и предметом предвыборной агитации быть не может. Два главных литературных имени путинского восемнадцатилетия — Пелевин и Сорокин — на путинский митинг не пришли бы, вероятно, ни при каких обстоятельствах. Один никогда ничего не говорит всерьез, и его присутствие на трибуне выглядело бы заведомым издевательством, другой — как минимум двенадцать лет, если отсчитывать от «Дня опричника», последовательно критикует власть, которая, в свою очередь, начала его критиковать еще раньше, в первые годы путинского царствования, когда именно на Сорокине тогдашние «Идущие вместе» оттачивали свое мастерство публичной травли.

Вообще, можно представить себе, как условный Сергей Кириенко ищет знаменитого писателя для агитации за Путина и перебирает самые значительные имена — Пелевина с Сорокиным вычеркивает и думает дальше: Улицкая, Быков, Акунин — сплошные оппозиционеры. Комкает список, рвет его на мелкие кусочки, тема закрыта, писателей не будет.

Зато есть (всегда) Валерий Гергиев, потому что большой стиль без оперного театра невозможен, и это важнее литературы и сопоставимо с кино. Есть архаичный Евгений Петросян, король позднесоветского эстрадного юмора, на смену которому именно в путинские годы пришли комики нового поколения, но наличие Петросяна символизирует, во-первых, преемственность и, во-вторых — уважение к вкусам социальной группы «простые люди», которые, как считается, любят именно что-то такое. Очевидно, по той же категории проходит и Леонид Якубович, бывший главным развлекательным телеведущим в девяностые, а теперь потесненный Иваном Ургантом и людьми его поколения, но при этом не забытый и не отставленный, заслуженный ветеран, которого никто не прогонит. Значение телевидения для этой эпохи вообще близко к сакральному, и стоит запомнить имена ведущих митинга. Путь Яны Чуриковой от легкомысленного MTV к правительственным концертам — это в общем путь всего отечественного шоу-бизнеса, в котором с какого-то момента точкой высшего признания как раз и стала песня для Путина в присутствии Путина. Главный нефутбольный спортивный комментатор страны Дмитрий Губерниев — еще более бесспорная кандидатура, чтобы вести такой митинг, потому что в путинской России из всех искусств важнейшим все равно является спорт высоких достижений, и путинская эстетика очень сильно привязана к болельщицкой.

Вершиной искусства телевизионных торжеств в России, очевидно, еще долго будут оставаться церемонии открытия и закрытия сочинской Олимпиады, но второе место твердо занимают с некоторых пор традиционные эстрадные концерты на Красной площади в дни государственных праздников, когда тот же Григорий Лепс, стоя на фоне Спасской башни (через которую еще в одном важнейшем телевизионно-массовом ритуале проезжает, крестясь, Сергей Шойгу), поет Высоцкого, а по всей площади танцует одинаково одетый кордебалет, сотни или даже тысячи танцоров. Лепс — кабацкий певец, Высоцкий при жизни был почти под запретом, и только при Путине альтернативная культура так причудливо соединилась с казенной. Наверное, это и есть