Беглец из преисподней - Бернард Липман
В комнате не было ничего, кроме ряда нар, заваленных еще живыми желтыми скелетами. Ни стола, ни стульев, никаких признаков присутствия медицинского персонала. Везде следы экскрементов, чудовищная вонь и раздающиеся с нар слабые стоны.
Пока я в ужасе глядел на это «лечебное заведение», подъехал грузовик и в помещение вошли евреи-полицейские. Один из них крикнул: «Эй! Все, кто может идти, выходите!» Несколько тел сползли с нар и, держась за стены, выбрались наружу. Полицейские вытащили остальных и побросали всех в кузов грузовика.
На следующий день у молодого парня, с которым я работал, разорвалась мина. Меня не было рядом, но вскоре я узнал, что герр Вальтер вывел его на улицу и застрелил. Все валилось у меня из рук, работа не ладилась. И польский бригадир, уже давно недовольный мною, избил меня до потери сознания. Пришел я в себя в «госпитале»!
Мне было так плохо, что я не понял, где нахожусь. А как только узнал это страшное место, пришел в ужас. Лежавший рядом на нарах желтый человек сказал, что без сознания я пробыл двое суток, и надо во что бы то ни стало побыстрее вырваться отсюда. Время от времени приезжают полицейские и расстреливают всех, кто не может ходить. Я вспомнил то, что видел, и содрогнулся. Когда я спросил, кормят ли здесь, сосед только усмехнулся.
Надо было уходить, а ходить я не мог, каждое движение давалось с колоссальным трудом. После целого часа немыслимых усилий мне, однако, удалось скатиться на пол и заползти под нары. Там стояла неописуемая вонь, дышать было невозможно, но я почувствовал себя в относительной безопасности. Наверное, я пролежал под нарами до следующего дня, когда сверху услышал знакомый окрик еврейских полицейских — команду на выход. Никто не отозвался, и полицейские привычно принялись выволакивать мертвых и полуживых. Под нарами рядом со мной на мгновение мелькнул луч фонарика, но, на мое счастье, высветил не меня, а чей-то труп. Вытащив его, полицейский убрался.
Решив, что до следующего дня новой полицейской облавы уже не будет, я остался здесь на ночь. А утром, воспользовавшись тем, что в «госпиталь» стали привозить новых «пациентов», я, держась за стенку, выбрался наружу. Два дня я ничего не ел. Или три? Голодные боли стали просто мучительными. Все во мне дрожало от холода. Но я пошел к баракам еврейской полиции. Пошел петь.
Дверь открыл знакомый мне полицейский. Когда он увидел меня, на его лице отразилось изумление, сменившееся гневом. Схватив меня за шиворот, брызгая слюной, он орал: «Ах ты желтый ублюдок! Ты еще не сдох?!»
Я пытался что-то ему объяснить, но не мог выдавить из себя ни слова. А полицейский оттащил меня в тюрьму сектора и запер в камере, где я провел два дня на тюремном пайке: два куска хлеба и немного воды. Полная безнадежность вновь охватила меня, лишила воли и остатка сил. На третий день меня отпустили. А за что сидел, я так и не узнал — наверное, за то, что пока жив…
Мне приказали вернуться в тринадцатый цех, однако, когда я предстал перед герром Вальтером, тот отказался принять меня обратно. А если у меня не будет работы, меня без разговоров застрелят. И я умолял его дать мне шанс. Наконец он сжалился и послал в цех 12, где тоже делали мины, правда, незнакомого мне типа. И опять забрезжила надежда. Благодаря своему упорству, а больше везению я постепенно втягивался в рабочую рутину. Меня посылали на разные работы, и я изо дня вдень постепенно набирался сил, А через несколько недель я снова очутился в цехе 13, где у меня сразу же разорвалась мина.
Поскольку со мной такое однажды случалось и раньше, герр Вальтер даже не потрудился поговорить со мной. Он просто схватил меня за шиворот и потащил в соседний лесок. Я знал, что это мои последние шаги по земле. Ноги не слушались, колени дрожали.
Когда мы достаточно далеко отошли от фабрики и скрылись за деревьями, герр Вальтер приказал мне остановиться и вытащил пистолет из кобуры. Я вряд ли мог рассчитывать на его милосердие. И все же прохрипел последнюю свою мольбу:
— Пожалуйста, герр Вальтер, прошу вас… послушайте меня… последний раз послушайте…
Он уже поднял пистолет и стоял в нескольких шагах от меня с красным, перекошенным от злобы лицом.
— Какого черта! Что же ты, поганый еврей, можешь сказать, чтобы я тебя сейчас не прикончил? Говори быстро!
Я залепетал, что из всей семьи уцелел только я один, оставить меня в живых — с его стороны такая милость… Этот ублюдок, наверняка уже не раз слышавший такие мольбы, смотрел на меня с глубоким презрением. И тут меня осенило.
— Герр Вальтер, позвольте мне перед смертью спеть вам немецкую песню. Только одну. Совсем короткую, — попросил я.
Вальтер посмотрел на меня, как на умалишенного, и захохотал.
— Ну, еврейчик, если ты можешь петь, зная, что с тобой после этого будет, валяй! Не мне затыкать тебе рот. Пой!
Что петь? Единственное, что пришло мне в голову, была незамысловатая детская песенка на немецком. Я собрал последние крохи сил и запел.
Сначала Вальтер слушал с каменным лицом, которое не выдавало ни проблеска человеческих чувств. А я продолжал тянуть бесхитростные слова песенки, всеми силами стараясь не сорваться на высоких нотах. Когда я дотянул последнюю, он снял фуражку, отер платком лоб и снова захохотал.
— Да чтоб меня! — воскликнул он. — У тебя самые железные нервы, что я встречал за всю свою жизнь! Будь я проклят… Ну как я могу оставить тебя в живых? Если не пристрелю, всю жизнь буду мучиться, что лишил себя такого удовольствия! — Он посмотрел на меня и опять заржал. Потом махнул пистолетом в сторону фабрики. — Убирайся отсюда! Возвращайся на работу, пока я не передумал!
Глава 13
Следующей работой, на которую меня поставили, стала сортировка и упаковка патронов. Старшим у меня был вполне приличный еврей, так что, избавленный от постоянных издевательств, я на этой не очень тяжелой работе чувствовал себя вполне сносно, а главное — в сравнительной безопасности. И по своей неугомонности опять стал прикидывать возможные пути побега.
Лагерь был настолько велик, что непросто было даже разведать,
