Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф
В начале 90-х годов на сцене филиала Театра имени Маяковского шла пьеса А. Яковлева «Островитянин», поставленная А. Гончаровым еще в 1984 году. Одну из ролей играла Сухаревская. Как только она появлялась, в зал приходило особое дыхание. В тесное пространство сцены актриса вносила что-то, что не укладывается в слова, сразу «подбирались» партнеры, и Игорь Косталевский начинал овладевать залом наравне с Лидией Павловной. Это ощущение особого дыхания при появлении Сухаревской на сцене осталось у меня с давних лет.
Помню, в Сочи гастролировал Театр сатиры. Сухаревская работала в нем недолго, но успела сыграть одну из самых значительных своих ролей – Хизиону в пьесе Шоу «Дом, где разбиваются сердца», поставленной В. Плучеком. «Очарование ее героини – это очарование никому не нужной духовности и бесполезной интеллектуальности», – писала о Сухаревской в роли Хизионы критик Майя Туровская. Актриса приводила в изумление своей внутренней свободой. Среди персонажей, выворачивающихся наизнанку, чтобы казаться не тем, что они есть, Хизиона – Сухаревская была абсолютно естественна. Она вкладывала в роль смысл гораздо шире того, что требовала Хизиона. Актриса скептически относилась к благополучному исходу для живущих на тонущем корабле капитана Шотовера. Бесполезная и никчемная Хизиона – Сухаревская от природы была строгой и целомудренной, она иронизировала над людьми, но не унижала их жалостью. Ее поведение только по видимости было холодно и бесстрастно. Критики писали, что она олицетворяет собой надежду и цвет нации. Потому что прошлое с его предрассудками в ней было изжито, а для будущего – обретена внутренняя свобода. Изощренная культура риторики и реплики, составляющая суть пессимистической драмы Шоу, была освоена актрисой прихотливо, придав пьесе оптимистический смысл. Сухаревская чтила эстетику автора, но извлекала из нее нетрадиционное содержание, и в этом была ее сила.
В жизни Лидии Павловны было много театров, она меняла их довольно легко, будучи нетерпеливой, долго ждать новых ролей не умела и всегда устремлялась в будущее. Ее влекли роли, которые несли напряжение, драму, конфликт. Иногда она писала их сама для себя. «Несущий в себе» и «На балу удачи», написанные в соавторстве, игрались долго и с большим успехом. Хотя нельзя сказать, что она стремилась к писательству, просто жажда самореализации воплощалась в смежном искусстве.
Обычно ее увлечения не выходили за рамки профессии. На моих глазах она «заболела» ролью Принцессы Космонополис в «Сладкоголосой птице юности» Т. Уильямса. Помню, как торопили с переводом, А. Дунаев начинал репетировать. На роль Чанса в театр пришел Михаил Козаков, он тогда только-только расстался со МХАТом. Уже на репетициях начались неурядицы. Казаков, недовольный моим переводом, принес текст, переведенный его тогдашней женой, и заявил, что вторую картину в переводе Вульфа и Дорошевича он играть не будет. То было мое «театральное начало», я был обескуражен, не знал, как себя вести.
Сухаревская решительно взяла меня под защиту. Она напомнила Козакову, что Вульф привел его в Театр на Малой Бронной, познакомил с Дунаевым, дал ему в руки пьесу и просил Дунаева взять его на главную роль. «Это надо помнить», – резко говорила Лидия Павловна. Но все эти театральные распри вскоре оказались ни к чему, пьесу тогда не разрешили (позже она была поставлена во МХАТе со Степановой в главной роли).
Она увлекалась ролью Елизаветы в драме Брукнера «Елизавета Английская», искала возможность ее сыграть – не удалось. Потом погрузилась в романы Федора Абрамова и сыграла Пелагею в литературной композиции «Пелагея и Алька».
Компенсацию за нереализованность она получала в кинематографе. Еще до войны один здравомыслящий режиссер снял ее в «Василисе Прекрасной», предсказав, что она рождена для экрана. В 1956-м прогремел фильм о войне «Бессмертный гарнизон». В главных ролях были Сухаревская и Валентина Серова. Она действительно много снималась: в «Поединке» по Куприну, в «Анне Карениной» у Зархи, где с неизъяснимым очарованием и сарказмом сыграла графиню Лидию Ивановну, в телефильме «Дожди» по рассказу С. Антонова.
Последние шестнадцать лет Сухаревская – в Театре имени Маяковского. Неожиданно для себя она «застряла» тут надолго, нарушая свои обычные правила. Причина тому – время, годы и А. Гончаров, с которым поначалу связывала надежды, все-таки прекрасные страницы ее творческой биографии соединены были с его именем. Андрей Александрович любил и ценил Сухаревскую, но – странною и «невнимательной любовью». В работе она человек трудный, трудно репетировала, трудно учила текст, порой «гасла» по дороге к премьере.
Помню, как Лидия Павловна была назначена на роль Большой Ма в пьесе Теннесси Уильямса «Кошка на раскаленной крыше». Сначала репетировала Карпова, Сухаревская была больна. Потом она выздоровела и пришла в театр, сидела в зале, репетиции уже шли на сцене. Однажды Гончаров предложил Лидии Павловне выйти на сцену, это было уже незадолго перед премьерой. Обстановка была наэлектризованной. Доронина, репетировавшая и игравшая Мэгги, относилась неприязненно к идее ввода Сухаревской в работу, Гончаров раздражался. Лидия Павловна текста не знала, только примеривалась, задавала вопросы, не обращая никакого внимания на атмосферу. Уильямс был для нее неисследованным материком, и ее тянуло разобраться в мелочах. Она ощущала сгущенную метафоричность персонажей знаменитой драмы. Но никто не хотел копаться в тонкостях, особенно перед премьерой, и Лидия Павловна спустилась со сцены в зал.
Больше на репетиции она не приходила, да никто ее и не вызывал. Уже потом, после премьеры, сознавая неловкость того, что Сухаревская и Тенин значатся в программке как первые исполнители, возникла мысль ввести их в спектакль, но как она возникала, так и исчезала, и Сухаревская не сыграла Большую Ма.
Стены Театра имени Маяковского хранят множество секретов мелкого и мелочного закулисья, помешавшего выходить на сцену Бабановой и Глизер, проводившего из театра раньше времени Половикову и Козыреву, столь усложнившего жизнь в театре Сухаревской и Тенину. Сегодня много говорят о падении престижа театра, и, может быть, есть смысл когда-нибудь порассуждать о той странной ситуации, когда на сцене – те, для кого театр не радость, а обязанность, а те, кто родились артистами, – сидят по домам.
И все равно каждый выход на сцену Сухаревской – открытие характера, мастерства, артистизма. С годами талант не убавился, просто физических сил стало меньше.
Сухаревскую и Тенина можно было часто встретить на премьерах в других театрах, на просмотрах, на вечерах в Доме актера, еще до пожара в старом помещении на шестом этаже на Тверской улице. Порознь они не существовали, это был на редкость гармоничный семейный союз. Их дом – особый мир, уютный, с валяющимися повсюду журналами, раскрытыми книгами, цветами, рядами книжных полок (библиотека Бориса Тенина – одно из лучших
