Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
14 декабря 1825 года молодой граф должен был ехать к Сенату на подавление восстания. Он отправился на площадь, где нашел свой полк. По Гороховой двигалась толпа. Была сильная гололедица, и лошади скользили и падали… Дали залп, и площадь дрогнула. На глазах Шереметева оторвало руку конногвардейцу барону Велио. Дмитрий Николаевич узнал, что среди восставших немало его родственников, и, не желая участвовать в кровопролитии, стал жаловаться, что болен, а лошадь падает, и повернул назад, к себе на Фонтанку… Однако впечатление того дня осталось в его памяти навсегда. Новое царствование обагрилось кровью, начался суд над декабристами. Пятеро были казнены, сотни осуждены и сосланы на каторгу в Сибирь.
По всей вероятности, с того дня Дмитрий Николаевич стал избегать и царского благоволения, и царской опалы. Это определило все дальнейшее его поведение. Служил он лениво, без рьяности, подчинялся с равнодушием и все более отходил от царского двора.
Николай I поначалу приблизил графа к себе, сделал флигель-адъютантом и уже благосклонно поглядывал на его жену Анну Сергеевну, поднимал тосты «за флигель-адъютантшу». Однако затем произошло охлаждение. Последовали какие-то действия III отделения – прошел ложный слух – граф отказался от придворной карьеры – и последовала отставка, разрыв с двором. Во времена Николая I такой поступок казался чудовищным.
Дмитрий Николаевич в быту был прост. Никогда не заходил в магазины и ничего не покупал для своего удовольствия. Никакой потребности в роскоши у него не было. Но любил, чтобы, если гости – так чтоб прием на высшем уровне, чтоб все шло без запинок. Удовольствием для него было помогать нуждающимся втайне…
Сам граф был необыкновенно чуток ко всякому проявлению сочувствия и расположения. Простота в общении и всего более ласковый привет привлекали его в других. Самонадеянность же коробила, а заносчивости он не выносил. Но когда видел искреннее участие, готов был привязаться к человеку горячо и надолго…
Молодой граф был необыкновенно вспыльчив. Нередко этим пользовались, нарочно доводили его до раздражения, чтобы потом ему стало жаль своей горячности, и тогда можно было добиться всего, как нельзя проще… Уволить кого-либо было для него сущей бедой.
Он был смешлив, когда подмечал что-либо забавное в человеке или обстоятельствах, очень хорошо передавал иной разговор или происшествие, представляя его в лицах. Но бывали дни, когда на него находили беспричинная тоска и грусть. Он был мнителен, нередко придавал значение случайностям, пылкое воображение его преувеличивало действительность, и он томился мыслями своими, не находя покоя. Зато когда объяснялось недоразумение, он быстро веселел и делался счастливым и довольным…
«Моего отца, – писал С. Д., – многие не понимали, иные считали неискренним, но есть глубокая разница между этим понятием и гибкостью уклончивого ума, с которым вполне совместимы правдивость и искренность убеждений. Убеждениям своим он не изменял никогда…
Часто упрекали его в стремлении отдалиться. Он действительно избегал знакомств и встреч, особенно в последние годы. Отчасти это объясняется тем, что ему трудно было даже показываться на улице. В Москве его стерегли на разных перекрестках, следили за его прогулками и набрасывались на него с различными просьбами и вымогательствами».
«Что касается любви к музыке, – пишет Г.С.Ш., – то она была у отца наследственная… Музыкальный слух отца был необычайно чуток, звуки голоса его проникнуты были глубоким чувством и способны задеть за живое. В доме всегда был хор, созданный еще Николаем Петровичем и управляемый тогда (хоровым регентом. – А. А.) Дегтяревым (другом (знаменитого духовного композитора. – А. А.) Бортнянского).
Исстари (в Москве и Петербурге. – А. А.) давались особые духовные концерты, и шереметевские певчие славились как непревзойденные исполнители духовной музыки. Все иностранцы, бывавшие в столице, слушали этот хор. И у многих тогда восторженно бились сердца и порой даже пробегали мурашки по коже!..
В молодости отец певал в обществе. Ему особенно удавалось пение дуэта Варламова “Пловцы”. В шереметевском имении Покровское положила начало музыкальному образованию и семья Булаховых. Уроженцы Покровского, они были участниками оркестра, хора, а впоследствии прославились как композиторы и певцы. Последний из Булаховых, Петр Иванович, окончил жизнь свою в Кускове в конце 70-х годов».
Часть 6. Сергей Дмитриевич
Родовое проклятье в семье Шереметевых
Со времен Ивана Грозного в семье бытовало проклятие – дескать, в роду Шереметевых больше не будет больше одного сына-наследника. И что же? Первая жена фельдмаршала Чирик-чирик родила сына Михаила, а остальные были дочери. Сын скоро встал на ноги и стал настоящим помощником отца, участвовал в нескольких сражениях, но в 1711 году турки взяли его как заложника во время Азовского похода. Михаил, первый сын фельдмаршала, прожил в турецком плену семь лет и погиб. И больше у Бориса Петровича наследников не было. Но Петр I решил женить фельдмаршала еще раз на своей тетке, Салтыковой.
Вскоре родился мальчик, которого назвали Петр. Именно он стал хозяином кусковского имения, в котором развернул бурную деятельность. Однако жена его Варвара Черкасская, родила тоже только одного сына – Николая. У Николая Петровича (почему все переживали за его женитьбу на Прасковье, которая была не очень здорова и опасались, что она вообще не сможет родить) все же родился ребенок, сын Дмитрий. Его жена Анна родила двоих сыновей, из которых выжил только Сергей. Она умерла по невыясненным причинам в молодом возрасте. Позже Дмитрий женился еще раз, и у него родился еще один сын, Александр.
Сергей мечтал иметь много детей. Женой его стала Вяземская, женщина с сильным характером. Как мотыльки слетаются на свет свечи, так чуть не каждый год Екатерина Вяземская дарила мужу потомков. Всего семерых детей.
Граф Сергей Шереметев – сын Дмитрия и Анны – ничего знать не хотел о роковой традиции, он выбрал себе в невесты внучку князя Вяземского – женщину разумную, практичную, и стал владельцем Остафьево – родовой вотчины Карамзиных и Вяземских. Катерина Павловна со временем стала примерной хозяйкой большого наследия, родила семерых детей.
Сергей Дмитриевич все больше увлекался наукой и становился вдумчивым, серьезным историком. Его подход к историческим событиям был личностным, через воспоминания о тех людях, которых он хорошо знал. Он посвятил несколько книг своим предкам, близким и дальним. Отдельную книжку – Татьяне Васильевне Шлыковой, которая была ближайшей подругой Паши Жемчуговой, его бабушки. Она воспитала его отца – Дмитрия Николаевича и все силы отдала воспитанию его, Сережи. Он писал: «Мы жили летом близ Петергофа, в имении Ульянка. Возвращались
