Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
В книге Шереметева упоминаются такие черты Татьяны Васильевны, как приветливость и деликатность. Автор пишет: «Известен, например, такой случай. На одном из именинных обедов у моего отца на Ульянке при большом сборе гостей случилось быть и моему учителю рисования. Он отличался невоздержанностью; на этот раз он так угостился, что после обеда пошел ни с того ни с другого вприсядку. Все были озадачены, и отец несколько смутился. Видит это Татьяна Васильевна и хочет выручить учителя. Ей было далеко за восемьдесят лет, но она встала, взяла платок, попросила сыграть “По улице мостовой” и пошла навстречу танцору, плавно и стройно выступая, к общему восторгу и удивлению всех присутствующих. Учитель совсем растаял, бросился целовать ей руки и произнес взволнованным голосом: “Ах ты, голубка моя”».
Граф никогда не забывал о том, что Татьяна Шлыкова и Паша Жемчугова были настолько близки, что обменялись нательными крестиками и стали крестовыми сестрами. Он особенно ценил набожность Татьяны Васильевны и помнил спасительную защиту ее нательного креста, что не забыл отметить в своей книге: «Поздний вечер, время ко сну. Татьяна Васильевна подходит с крестом в руке и в полголоса читает молитвы: ясно, четко, с глубоким чувством произносит она последние слова: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его» … Я проникаюсь блаженным чувством покоя и тишины. «И да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут… яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением», – продолжает она. Я чувствую холодное прикосновение креста к голове, потом к груди и плечам; мысли начинают темнеть и путаться… Сквозь полусон доходят последние слова: «О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».
Удивительно, но Татьяна Васильевна с чистой совестью прожила более 90 лет, умерла она в 1863 году, после отмены крепостного права. И вы думаете, что она торжествовала по этому поводу освобождения? О нет! Она, хоть и была зависима, но не испытала никаких тягот от крепостничества. Как говорил Николай Петрович: «Сохраните ей нежное существование», так оно и было. И долго жила Татьяна Васильевна в доме Шереметевых. Перед нею проходили люди, совершались события, она оставалась неизменною, держалась спокойно, с достоинством, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна, в воспоминаниях очень подробна. Сергей пишет, что светлый ум и доброе сердце, большой запас житейской опытности и религиозного знания – эти черты составляют характер русской женщины.
Граф Сергей Дмитриевич открыл дверь в комнату своей бабушки, вошел и остановился у окна. Дул свирепый осенний ветер. Нева разбушевалась.
«Должно быть, ветер с моря гонит Неву вспять, – подумал граф. – Ах, Петр, великий Петр, мне до твоей смелости далеко-далеко, я не повелитель, могу лишь замечать и записывать подробности жизни. Вот почти закончил дело Вяземских, задумал сохранить, и, слава богу, дело идет в архив. Это же русская история».
Сергей Дмитриевич взглянул в окно. Когда-то возлюбленный его бабушки граф посадил ее любимое дерево – клен. Теперь он так разросся, что образовалась «маленькая тайга». Но вот опять ураганный, короткий, но бешеный порыв ветра – и все деревья заплясали, зашумели… и ветки качало то в одну сторону, то в другую, напоминало подвыпивших, разгулявшихся молодцов на празднике. Робко постучал лакей и сказал:
– Ваше сиятельство, кушать подано.
– Иду, иду, – сказал граф и направился к столовой.
В дверях его встретила супруга, Екатерина Павловна. Он приобнял ее, поцеловал руку, и оба оказались в просторной, овальной формы столовой. «Как не любить ее, – думал граф, – ведь она нарушила семейный рок и подарила мне прекрасных семерых деток».
Екатерина, по обыкновению, была с детьми строга, а граф, улыбаясь и как бы шутя, возгласил:
– Потомки фельдмаршала, по росту становись! Как на фотографии Нафельбаума: Дмитрий, Павел, Петр, Анна, Борис, Сергей, Мария.
Эта фотография была гордостью отца. Стоять всем детям – от трех до пятнадцати лет – надо было неподвижно около трех минут, и они это выдержали. Все выстроились по ранжиру: первой заняла свое кресло Екатерина Павловна, рядом граф, затем дети с веселыми лицами.
Тем временем дети за столом разглядывали яства. Общее воодушевление вызвали розетки с земляничным вареньем и мороженое. Ведь уже осень, земляники давно нет, а тут… Да еще и мороженое!
На завтрак отводила Екатерина Павловна не более часа. Так задумано разумно, потому что далее занятия с учителями, которые преподавали детям французский, немецкий и польский языки, географию, геометрию и другие важные предметы, под строгим контролем матери.
А граф? О, у него были свои планы, сейчас он обдумывал, как отметить столетие Наугольного дома в Москве. Как проститься с уходящим XIX веком? Эти семейные заботы он соединял со множеством других проблем.
И Екатерина Павловна, и Сергей Дмитриевич воспитывали детей в достаточно демократическом духе. В доме не было роскоши, тем более в детских одеждах. Взглянув в окно, отец увидел, что служанка несет таз, полный мокрого белья, и говорил кому-нибудь из сыновей:
– А ну-ка, Павел, иди помоги ей.
Учителей они выбирали очень вдумчиво, искали самых лучших. У них был учителем Николай Гумилев – Африка, история Востока. Шилейко учил древним наукам. И разумеется, языки – французский, немецкий, польский, итальянский. И, конечно, традиционно, никогда не умолкала музыка. В Белой капелле то разносились знаменные распевы, которые любил Дмитрий, то звучал Шопен, ученицей которого было его жена Анна. Там не только исполняли музыку, здесь были частыми гостями Булахов, Гурилев, Клодт, художник Богданов-Бельский. Двоюродный брат Сергея Дмитриевича был настоящим композитором, и его романс на слова Пушкина многие помнят и сейчас «Я вас любил, любовь еще быть может…».
Граф в старой столице
В 1903 или 1904 году, когда семья перебралась в свое родовое гнездо, в дом на Возвиженке в Москве, однажды сумрачным вечером было тихо, и вдруг из своей комнаты шаркающими шагами вышел тот самый композитор, который сочинил этот романс. Почему-то всем стало понятно – это его последние часы. (А ведь он долгие годы был смотрителем Странноприимного дома.) Весь вечер в доме на Воздвиженке стояла непривычная тишина.
Вечерние часы Сергей Дмитриевич проводил в одиночестве в своем кабинете, читал книги, журналы, размышлял. Они в Москве. Как не побывать во МХАТе, где творят Станиславский и Немирович-Данченко! На днях
