Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
Похоже, я неисправим, и судьба моя – до физического исчезновения – жить иллюзиями. Не чувствуя в себе готовности к исполнению замысленного, я долго воображал себя кем-то вроде штангиста, пропускавшего вес за весом, соперниками уже поднятые, чтобы все положенные мне попытки сохранить для побития рекорда.
Что-то со мною, кажется, случилось – сдвинулось с места благодаря никак уж незаслуженному долголетию, снизившему физические возможности организма.
Наверное, только в таком долголетии и возможно одновременное органичное присутствие во мне лени и того, что называю для себя манией Жизели.
В лени меня не упрекал только более ленивый, чем я, но я таких за всю жизнь не встречал.
Об истинных масштабах моей физической лени – про умственную все же не скажу – знаю я один, у всех остальных не хватило бы воображения.
В сорок восьмом году в Москве проходил матч-турнир. За звание шахматного чемпиона мира боролись трое наших: Ботвинник, Смыслов и эстонец Керес; американский чемпион Решевский и голландец Эйве – он всем проигрывал, газеты писали, что к эндшпилю проигрываемой партии у него краснеют уши.
Я по газетным отчетам с турнира заинтересовался шахматами, следил за сюжетом соревнования, по фотографиям в газетах складывал представление о каждом из гроссмейстеров.
Наибольшие симпатии почему-то вызывал у меня уступавший по набранным очкам и Ботвиннику, и Смыслову (но помню, что он однажды и выиграл у лидировавшего Ботвинника) остававшийся на третьем месте Пауль Керес.
Но я и не подозревал, что неудачник Эйве до войны был чемпионом мира, победив русского гения Алехина (тогда, правда, эмигранта гением не называли), через год вернувшего себе чемпионство.
Знай я в то время судьбу постаревшего Эйве, посочувствовал бы ему, а просто сочувствовать тем, кто слабее, я в свои восемь лет еще не умел – мушкетеры Дюма были сильными.
Тогда я попросил одноклассника (мы сидели за одной партой, после школы он стал биологом, доктором наук) научить меня играть в шахматы.
Гена Бурд показал мне ходы, я их запомнил, но ничего к этому знанию не прибавил – выиграть ни у кого не мог, да и не должен был. Тем не менее раза два выиграл – противник запутался в бессмысленности моих ходов: я передвигал фигуры произвольно, ни на что не рассчитывая.
Но всю свою дальнейшую жизнь я продолжал следить за большими шахматами по отчетам с турниров, и возникали у меня фавориты, за которых болел и в последующих после турнира в Москве сорок восьмого года матчах – но бывали и знаменитые игроки, не вызывавшие никаких чувств.
Матч чемпиона мира Бориса Спасского с претендентом – американцем Робертом Фишером начинался с капризов Бобби. Фишер, протестуя против чего-то, опоздал или не пришел на вторую партию – и счет в матче сделался для него 0:2. Если бы не проявленное чемпионом благородство, – а на Спасского наше начальство давило, чтобы он отказался от продолжения матча, – Фишеру бы зачли поражение, а Борис второй раз подряд стал бы чемпионом мира.
Только Спасский не поддался – и вознагражден был за свое великодушие большим гонораром, которого лишился бы, прерви он матч. А так он смог, как я позже узнал, помочь самой близкой родне с приобретением жилья.
Мой друг Алик Марьямов знаком был с Борисом, помню его очерк, сочиненный для агентства печати «Новости» – Алик служил там специальным корреспондентом.
Но мы оба болели за Фишера – его победа, считали мы, была бы справедливее победы Спасского. Мы видели в Фишере одинокий талант, а у нашего чемпиона мира была очень солидная поддержка талантливых гроссмейстеров-соотечественников.
Марьямов жил тогда на улице Удальцова – и мы, еще не знавшие о благородном решении Спасского, купались ночью в пруду перед его домом и переживали за Фишера, казавшегося нам при 0:2 обреченным.
Единственным утешением для нас стала подаренная моему другу кем-то бутылка настоящего джина.
А прошло время – и наш с Марьямовым друг Авдеенко женился на бывшей жене уехавшего во Францию Спасского Ларисе, помогавшей мужу во время матча с Фишером и свою точку зрения имевшей на все, что творилось вокруг того матча.
Мы дружим с Ларисой – и я так и не решился рассказать ей, о чем думали мы с Аликом в семьдесят втором году, купаясь в пруду.
Меня еще, как всегда и везде, привлекала метафорическая сторона шахмат – метафорическая, может быть, их суть.
Всю жизнь я избегал максимальных усилий – опасался, что желаемого результата все равно не добьюсь и надолго потеряю в себе уверенность.
Но от намерений не отказывался, просто откладывал исполнение желаний до лучших для себя времен, когда сил само собой прибавится.
И не отложил ли, спохватился я со временем, и настоящую свою жизнь, как шахматную партию в проигрышном положении?
Читал я, однако, в каком-то отчете из давних времен, как кто-то из знаменитых гроссмейстеров (то ли Керес, то ли Бронштейн), отложив в проигрышном положении партию, на следующий день все равно выиграл.
Скорее всего, какую-то совсем уж грубую ошибку совершил тот, чья позиция на доске казалась всем выигрышной.
Я знаю, что гроссмейстеры – всегда ли, иногда ли – вдвоем после игры анализируют разыгранную партию. Нам бы в жизни давалась такая возможность – расставить заново на доске все фигуры и совместно искать лучшие ходы.
У нас же для анализа остается одна фигура. Пешка ли, ладья ли (кто уж кем себя видит-ощущает) – ты сам.
Судя по всему, что сейчас перечислю, я – не азартный человек.
Жил напротив ипподрома, но на бега так и не собрался, хотя одноклассник мой Миша Лакс – из очень знаменитой семьи жокеев – выбрал для себя семейную профессию.
Никогда не брал в руки карт и вообще ни в какие азартные игры не играл.
И даже в Лас-Вегасе, когда все, с кем я туда приехал, пришли вечером в казино и уселись за игорные столы, я пришел с ними, но играть не стал. Купил на непроигранные деньги дорогого виски – и всю ночь наблюдал за игравшими.
Запомнилось мне утреннее лицо артиста Ленкома Александра Абдулова, проигравшего пять тысяч долларов, которые, как узнал я из мемуаров продюсера Марка Рудинштейна, он занял у него, Марка, и так и не успел вернуть долг – умер.
Я – не азартный человек, но живу ПОСЛЕ восьмидесяти все-таки с азартом – не доживать, а жить, не утратив иллюзий,
