Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
Мне кажется, что удовольствие, которое получал я от ее сочинения, тексту в некоторой степени передалось – и книга не осталась совсем уж непрочтенной, как с большинством из книг моих случалось.
Конечно, прочтению способствовал и вновь возникший интерес к нашему некогда знаменитому дачному поселку, а все действие моей книжки происходит в Переделкине.
Огорчало лишь восприятие моего сочинения мемуаром, а не романом частной жизни – в повествовании видели итог. Между тем, казалось мне, через свою жизнь я использовал возможность изобразить и время, в котором жил, – и продолжение должно было бы последовать.
День рождения жены мы отметили в Париже, а мой – в Питере, который не меньше Парижа люблю: в Париже я больше двух недель не жил, а в Питере случалось жить и месяцами – и чувствовать себя на этих берегах не чужим.
Сигнал слепой опасности – властный намек на зыбкость нашего существования – я не услышал, но увидел, когда в Шереметьеве, пока ждали возвращения своих чемоданов, носильщик на электрокаре едва не налетел на мою жену.
Но в Питере никаких предупреждающих сигналов не последовало. Телефонные поздравления (к семидесяти пяти и я привык к мобильной связи) выслушал под косым от резкого ветра дождем, не отменившим долгой прогулки по городу, интервью со мной по случаю юбилея, опубликованное в спортивной, конечно, газете, укрепляло в уверенности, что к вышедшему после семидесятилетия двухтомнику сочинений о спорте необходимо успеть добавить не менее двух томов и не о спорте.
Под свой электрокар, замаскированный под возвращение болезни, точнее, под последствия удачного, но слишком долгого для одного организма лечения, я попал в следующем году.
Начался третий акт моей медицинской драмы, на этот раз совсем уж вплотную близкой к трагедии.
Но я же обещал не торопиться – не пугать всеми подробностями этой драмы и упомянул о ней только для констатации факта: летом 2016-го мне и года жизни не обещали, а не то что восьмидесятилетия.
Прервал свой рассказ о 31 июля 2020-го – и сейчас вернусь к возвращению домой из клиники.
Операция-манипуляция вновь удалась – и ехал я на дачу с чувством освобождения. Временного, конечно, но теперь до осени, аж до начала октября жить можно будет с меньшим беспокойством.
Забыл уточнить, что возвращался я из частной клиники – в пятидесятой больнице, где столько я пролежал, куда потом приходил как домой, и не только лечащие врачи и сестры, но и суровые люди на вахте при входе казались мне роднёй, объявили карантин из-за пандемии, и мой давний и главный благодетель-академик, заодно и главный уролог всей России устроил меня в частную, к известному хирургу.
Прощаясь с хирургом, уже на крыльце частной клиники задавался праздным вопросом: как же выживают люди без связей и без денег?
На обратном пути домой в машине работало радио.
Про Лешу я сейчас вспомнил в ассоциативной связи с разговором чуть ли не полувековой (ну, может, чуть меньшей) давности, когда зашла конкретно речь о предстоящей старости.
И невообразимая тогда в применении к нам (собеседник мой, правда, был меня четырьмя годами старше) возникла цифра возраста восемьдесят, Алексеем произнесенная.
Речь Лешки – Алексея Габриловича, известного, кто не знает, кинорежиссера – начиналась на тему суетную, на первый взгляд: ему года два оставалось до шестидесяти, и он заранее расстраивался, что звание народного артиста ему, скорее всего, не присвоят, поскольку совсем недавно стал он заслуженным деятелем искусств и лауреатом Государственной премии, а по заведенным кем-то правилам между поощрениями-наградами должно пройти определенное время – кажется, лет пять.
Для поддержания разговора я машинально заметил, что до шестидесяти надо дожить, – и накаркал: умер Алексей в пятьдесят девять.
Откуда же возникла тогда в нашем разговоре цифра восемьдесят?
У Алексея была убедительная генетика: отец (знаменитый сценарист) умер в девяносто три, но за полгода до смерти дописал роман – и режиссер Леша переживал из-за того, что работать именно режиссером до такой вот старости невозможно. Он не представлял себе, как сможет снимать кино, дожив (что доживет, сомнений у него не было) до восьмидесяти, например.
Разговоры наши с Лешкой происходили во время прогулок от метро «Аэропорт» до метро «Динамо» (мы еще и стадион обходили вокруг ограды), – и, когда возвращались мы с прогулки к нашему кооперативному поселению, Габрилович-младший смотрел на часы и обязательно говорил: «Ну, узнаем сейчас, что там Эльцын?»
Тогдашняя Россия, еще часть СССР, во главе с Борисом Ельциным вела борьбу за предоставление большей, чем выделялось ей центральной властью (Горбачевым), самостоятельности – и на телевидении появился вместо второй программы российский канал.
Противники Ельцина распускали слух, что настоящая фамилия Ельцина Эльцын – и это выдает его еврейскую национальность, чего при внешнем виде ни у кого не хватало фантазии вообразить. Уж ладно пусть Сахаров (который академик) – Цукерман, но чтобы Ельцин – Эльцын, извините.
Тем не менее в память о покойном Леше я стал называть ныне упраздненную либеральную радиостанцию «Эльцыным» – говорил утром жене, включая транзисторный приемник: «Ну что там Эльцын?» (теперь транзистор пылится на камине, до него и не дотянешься поверх высокой, чуть не до потолка, стопки толстых журналов за прошедшие времена).
По включенному в машине радио вещал именно «Эльцын».
У меня, постоянного слушателя радиостанции, были, однако, эстетические с нею расхождения, как у моего наставника (он читал в школе-студии при МХАТ курс лекций по литературе XX века) с властью (тогда еще советской).
Безоговорочно мне нравился точностью формулировок только один малый, с которым шапочно познакомился я на книжной ярмарке. Он был со мною приветлив, но за приветливостью я чувствовал почтение к моему – и тогда, более чем десятилетие назад, серьезному – возрасту, и мне сделалось грустно. Я ему и вправду в отцы годился – позже узнал, что отец его учился двумя курсами старше меня и после университета сделался большим начальником, а сын взял себе остроумный – мол, не раскусишь – псевдоним.
Передача начиналась с шутки-пародии на существовавшие и дальше существующие возрастные ограничения-запреты: чего-то не положено знать-видеть до шестнадцати, чего-то, как я слышал, и до восемнадцати (до службы в армии) преждевременно.
Меня, шестилетнего, не хотели пускать на спектакль в детском театре – уже умевшего читать и прочитавшего не только повесть «Сын полка» дачного соседа Катаева (спектакль по ней был поставлен),
