Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
Но той же зимой – задолго до весеннего провала на экзамене – все тот же Ефремов огорошил меня веселым предположением: «Тебя, Шура, самого надо играть…»
Замечание моего педагога, которому сам он (я потом его спрашивал) никакого уж такого значения не придавал, вызвана была не ходом репетиции, а той нелепой позой, в какой я слушал замечание педагога.
Но ефремовская фраза определила мою дальнейшую жизнь, как вижу я ее теперь из своего восемьдесят четвертого года.
Не мне, выяснялось, предстояло кого-то играть, а меня кому-то – кому же, интересно?
Из несостоявшегося артиста я превращался в тип – как в старом театре говорили, «в персонаж».
Ефремов, и сам того не ведая (а вдруг и наоборот, больше, чем сам я о себе, обо мне догадываясь), увидел мою жизненную перспективу, хотя не уверен, что мог он тогда знать, какой же род занятий я для себя выберу.
Впрочем, вижу – опять же теперь, – что большинство из знавших меня в ту давнюю пору почему-то лучше меня самого представляли, чем бы мне стоило заняться. Только мне было жаль расставаться с мыслью о реванше, который виделся мне именно в актерстве, куда рвался (что теперь скрывать) за славой как наградой за свое школьное прошлое, казавшееся мне сплошным унижением.
Ни в какой институт, кроме театрального, меня с моим аттестатом и не приняли бы; правда, никто не давал мне и малейшего шанса поступить в знаменитую школу-студию при знаменитом театре.
И даже странно, что так легко расстался я с мечтой – расстался с манившим меня миром, расстался, постаравшись – и сумевши, главное, – не превращать прилюдно это драматическое, разумеется, расставание в личную трагедию, все пережить внутри.
Был же потом, когда учился я на факультете журналистики, и студенческий театр, и эстрадная студия под руководством Марика Розовского – однокурсника моих приятелей. А у меня и мысли не было постучаться туда.
На первый год моей службы в агентстве печати «Новости» затевался журналистами-сотрудниками спектакль по американской пьесе про журналистов, переведенной тем самым Володей Познером, что много позднее стал телевизионной знаменитостью. Познер и назначил на главную роль себя и своего тогдашнего друга Алика Марьямова (подробнее я его еще представлю) – они по очереди собирались играть героя пьесы.
Я же ни малейшего интереса ни к затее Познера не проявил, ни в капустниках, где тот же Марьямов был и автором, и звездой, ни разу не участвовал.
Новым знакомым – сначала университетским соученикам, а потом и сослуживцам по агентству – я никогда не казался бывшим студентом театрального института, и все, кто слышал об этом, полагали этот факт моей биографии недоразумением.
Но я-то не мог не чувствовать, что глубоко загнанное внутрь актерство (для себя определял его как внутреннее лицедейство) все же выручает меня.
Моя застенчивость – род недуга, не отпускавшего и не отпускающего меня с детства и до предстоящего еще момента, когда застесняюсь, скорее всего, быть и, главное, выглядеть на людях покойником.
Внутреннее лицедейство и выводит меня – на время действия моего на публике – из оцепенения болезненной застенчивости.
Позднее из биографий знаменитых артистов узнал, что некоторые из них тоже страдали подобной застенчивостью, – и сам выбор актерской профессии становился целительно-лекарственным.
В актерской профессии можно спрятаться за персонажем, когда ты этим персонажем становишься, – и страх, обязательный вроде бы перед выходом на сцену (особенно на премьерном спектакле), уже не мешает: не ты же выходишь, а персонаж.
Со мной же в студенчестве все случалось наоборот: у меня за кулисами оставался персонаж – а на публике появлялся некто, до оцепенения напуганный.
Третью жену я смешу-сержу, она видит мое волнение перед любым выходом из дома – перед каждым появлением моем на публике. Я ухитряюсь волноваться, даже если в гости иду к друзьям или хорошим знакомым.
Я уже знаю, что виной-причиной непроходящей застенчивости – тщеславие, желание произвести наилучшее впечатление на любого человека.
С тщеславием, откровенно скажу, справиться уже не смогу – и рад был узнать из одной записи в дневнике Толстого, что даже его – после восьмидесяти, между прочим, – «мучил старый грех – тщеславие».
Но с предопределенным застенчивостью страхом не всегда, конечно, но чаще, чем можно бы ожидать, справляюсь: поступаю, как поступают на сцене артисты: превращаюсь в кого-то, за кого – не без некоторого и успеха – прячусь.
Вторая жена, подбивая итоги восемнадцати сезонам нашего брака, утверждала, что я полностью соответствую своему знаку по восточному гороскопу – Дракону. Бывшая жена характеризовала меня как химеру, производящую впечатление, за которым ничего конкретно-материального вовсе не существует.
Я счел бы это комплиментом моему недекларируемому актерству, если бы не видел – не убеждался, что гораздо большее впечатление производили на всех мои друзья, которые в тайном актерстве мне не признавались, как и я им в своем. Но бывают же и такие – у актеров и не актеров – индивидуальности, когда сама внешность к себе притягивает, вне зависимости от класса игры. Я такой внешностью не обладаю.
Осенью 2025 года, если доживу (ничего теперь не скажешь без этой суеверной оговорки), моему третьему браку будет тридцать лет.
Конечно, хотелось бы и сейчас производить благоприятное впечатление на жену – до брака любой производит благоприятное впечатление, если почему-то вначале приглянулся.
И остаюсь ли я тем персонажем, которого, по давнему мнению Ефремова, кто-то (знать бы кто) где-то (знать бы где) мог бы и сыграть?
Свое университетское образование (факультет журналистики, по-моему, не аргумент) всерьез не принимаю.
Единственное мое образование – незаконченное театральное.
Не всё, конечно, чему учили меня там, пригождается мне, но словами Ефремова, что артист всю жизнь познает свою органику – особенности своего организма, подробности своей психики, я руководствуюсь с девятнадцати лет – и что-то про себя знаю-понял.
Когда-то (захотелось сказать: на заре туманной старости) в Нью-Джерси будущий министр, будущий сенатор, депутат Государственной думы и телеведущий (что самое для меня удивительное – ведь заокеанские партнеры прозвали его за немногословность «папа Медведь») Вячеслав Фетисов перед матчем (он играл тогда за клуб «Нью-Джерси Девилз»), посмотрев со льда на трибуну, где сидела его жена Лада и я с ней рядом, исполнил странную фигуру: соединил над головой обе руки сцепленными пальцами. Лада пояснила мне, что муж
