По дальним странам - Борис Яковлевич Петкер
Действительно, через несколько дней я увидел этого человека. Он стоял у дверей магазина в морозную погоду без шапки, в рваном пальто. Шея его была открыта, из-под бархатного воротника выглядывала запонка, стягивающая не очень свежую сорочку. Синие руки он прятал в рукава, а губы что-то жевали. Я думал, резинку, оказалось — шоколад. Потом я увидел, как он время от времени заходит в магазин и покупает его на первом этаже, у стойки с соками и сладостями.
Ротенберг рассказал, что этот человек прибыл в Америку со своими родными из русской Польши. Они быстро адаптировались здесь и удачно вложили капитал в дело. Когда родители умерли, молодой человек, достаточно образованный, но абсолютно не умеющий вести дела, стал помещать деньги, как ему казалось, в выгодные предприятия.
И, как это обычно бывает с неопытными людьми, в течение двух-трех лет разорился дотла. Пальто, в котором он ходит сейчас,— последнее. Он не попрошайничает, не протягивает руку за милостыней, не смотрит на вас умоляющими глазами. Он просто стоит. Но если вы дадите ему монетку, он возьмет. Некоторые знают его в течение многих лет. И я думаю, что среди сердобольных немало тех, кто принимал участие в его разорении. Деньги, которые он собирает, уходят на шоколад и лекарства. Он очень больной человек и долго не протянет. Лекарства же, которые он покупает, всегда с той или иной долей наркотиков — в Америке это обычное дело. Здесь многие принимают снотворные, болеутоляющие, успокаивающие, тонизирующие. Как ни малы дозы, но они при систематическом употреблении действуют разрушительно.
В этом рассказе о несчастном я ждал новеллы, какого-нибудь интересного сюжета, коллизии. Но простота и обычность, даже банальность судьбы потрясли меня еще больше.
Тот же доктор Ротенберг посоветовал мне посетить ателье художника Нормана Рейбина, находящееся недалеко, возле «Карнеги-холла».
— Посмотрите его картины, а потом я расскажу вам о нем. Только не говорите, что это послал я, скажитесь случайным посетителем.
Я зашел в ателье.
— Что вас интересует? — спросил меня по-английски человек невысокого роста, которого я не очень-то и рассматривал.
Я сказал, что хочу посмотреть картины. Он пригласил меня, и я очень бегло осмотрел несколько полотен, написанных в общем в реалистической манере, может быть, с некоторой долей условности. Задав несколько общих вопросов, я ушел.
Встретившись после этого с Ротенбергом, я сказал, что последовал его совету, но не понял, зачем он меня туда послал.
— А что я там должен был увидеть?
— Ничего особенного, кроме хозяина. Вы знаете, как настоящая фамилия Шолом-Алейхема?
— Да, Рабинович.
— А вот художника зовут Норман Рейбин. Просто я хотел, чтобы вы увидели живого сына Шолом-Алейхема.
— Как жалко, что вы мне сразу не сказали. Я бы разглядел его получше.
— Но тогда бы вы нашли у него какие-то особые качества.
— Пойду еще раз.
— Конечно, если это доставит вам удовольствие.
Я действительно пошел, но не застал художника в мастерской.
Мне кажется, что я уже начинаю понемногу чувствовать Нью-Йорк, его невероятные противоречия. Ведь, по американским данным, в нем живет 10 процентов населения на высшем уровне, 10 процентов — тянется к ним и 80 процентов — трудовой народ. Как же не быть противоречиям!..
Сегодня после «Мертвых душ» я у Шаляпиных. Вчера они были на премьере. Борис Федорович тоже. Он успел вернуться из Италии. Спектакль ему понравился, несколько добрых слов было сказано и в мой адрес.
И вот я снова в этой небольшой квартире. Трапеза в полном разгаре. В Нью-Йорке встреча с Борисом Шаляпиным у нас первая, но до этого виделись однажды в Лондоне, а в прошлом году в Париже. Сердечность отношений возникла быстро и, рискну сказать, взаимно. Нам почти сразу же захотелось перейти на «ты».
Едва я переступил порог, как Борис, всегда шумный, говорливый, возбужденный, пошел мне навстречу, широко раскинув руки. Несмотря на свой небольшой рост, он похож — манерами, широкой размашистой речью — на те изображения Федора Ивановича Шаляпина, которые мне приходилось видеть в имитации и подражаниях. Здесь же я подумал, что особенности рода сказались и на его характере. Дымя сигарой, он повел меня к столу, сердечно приговаривая:
— Дорогой мой, неоцененный Плюшкин…
За столом, в тон хозяину, было оживленно и весело.
Борис представил меня своей сестре Лидии Федоровне — высокой худой женщине с немного острым носом и совершенно итальянским лицом. Не без влияния матери,— подумал я. Она говорила баском курильщицы. Хотя я видел ее впервые, но явился к ней не без сюрприза. Узнав, что я еду в Америку и, наверно, увижу Шаляпиных, моя сестра просила передать «Лиде» книжку — учебник арифметики для третьего класса. И показала на обложке детским почерком написанные слова: «Лида Шаляпина». Чудом сохранившаяся реликвия детства.
Если бы я принес пригоршню драгоценных камней и рассыпал их перед Лидией Федоровной, то она, наверно, не была бы так ошеломляюще поражена. Но старая, пожелтевшая книжка вызвала в ней острое волнение. Бог знает какие воспоминания нахлынули на нее. Но я видел, что она всеми силами старается сдержаться, сохранить спокойствие. Мне даже подумалось, что я допустил бестактность, напомнив при всех о чем-то для нее дорогом. Может быть, следовало отдать ей этот учебник без свидетелей? Но как я мог предполагать, что бесхитростный подарок вызовет столь сильную реакцию…
За столом были знакомые и незнакомые мне люди. Хелчи, счастливая возвращением Бориса, Таня, ее маленький широкоплечий муж и «добрый друг дома», как он был мне представлен, пожилой, очень аккуратный и тактичный архитектор Филипп Лин, выходец из России, живший до оккупации во Франции.
Что это был за чудесный вечер! Мы говорили о многом и больше всего, конечно, о Федоре Ивановиче. Меня очень занимали детские воспоминания Бориса и его сестер. Рассказы, которые хоть как-то связаны с именем Шаляпина, не могут оставить равнодушным.
Я узнал, как он устраивал забавы своим детям в сочельник и приглашал к ним друзей. Мне хотелось запомнить все детали и подробности этих рассказов, но записывать я не мог, у меня не было записной книжки. Просто набросал несколько отрывочных фраз на салфетке.
От детских перешли к более поздним воспоминаниям. Таня рассказала, как Федор Иванович приехали Ригу на гастроли, а русская эмигрантская публика освистала его. Причины этой неприязни я точно не знаю, но, возможно, из-за того, что он не только хотел
