Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
Ш е р е м е т е в (снисходительно):
Да уж, по доброте своей Пашенька всегда тебя похвалит. Что же в нем особенного? Видал я в Европе в одном музее портрет женский, знаменитый. И улыбка такая, что не разгадать. Так вот его вспоминаю, когда гляжу на один твой портрет, Пашенька! Та картина называлась «Джоконда». У тебя тоже во взоре что-то таинственное, непонятное…
А р г у н о в:
А я вижу в портрете Пашеньки печаль. И вы причина этому!
Ж е м ч у г о в а:
Перестаньте спорить. (Портрет ее затуманивается. Облик актрисы исчезает.)
А р г у н о в:
Слыхал я, граф, что вы намереваетесь ехать в Петербург. Там непогода, ветры, дожди… А что будет там с Пашенькой? Вам до этого нет дела. Что же вы замолчали? Если бы меня любила такая женщина…
Ш е р е м е т е в (голос графа становился возмущенным, почти крикливым):
Ах, Микола, завистник и ревнивец! Болтун… О чем я думаю: отчего так в жизни устроено, что карабкаешься вверх по лестнице, лезешь из последних сил, уже близка вершина – вдруг крах, тут-то и настигает тебя беда! Читал я философов, ученых, только никто того не объяснил мне, почему так происходит? Мне нужно ехать в Петербург… Но ведь рушится дело всей моей жизни, нашей любви – театр. Что тогда вообще останется от всех нас? Легенда о любви графа и крепостной актрисы?
А р г у н о в (с гордостью):
Еще останутся мои портреты! Как знать… Пройдут годы, вам позволят жениться, вы будете счастливы, но потом, потом… все едино, мы все умрем… И что тогда? Останутся лишь портреты, сделанные Колькой Аргуновым!
И вдруг широким шагом Аргунов вышел из портрета рамы, горделиво окинув взглядом комнату, торжественно пересек ее из одного угла в другой.
Домовой под столом радостно запрыгал и захлопал в ладоши.
Тайное венчание на Воздвиженке
…Шел 1796 год. Скончалась императрица Екатерина Великая, и долгожданный трон занял ее сын Павел Петрович.
Каждое воскресенье, где настоящий гром гремел, шум дождя (как это получалось?), где были прекрасные декорации, передвигались колонны, двигалась сцена, день и ночь показаны сменой освещения. Залу театра отведено было совсем немного места – самые именитые гости не могли оторвать глаз от сцены и чудодейства происходившего там. Многие завидовали. Конечно, давались гостям программки – в них простым актеркам, вчерашним девкам – именовались по имени и фамилии. Так начиналась сфера деятельности чудовища по имени Минотавр. В Петербурге оно расцветет окончательно. Все последние спектакли в Останкинском театре были восхитительны, поражали иноземных гостей и титулованных особ, однако пришел день, когда явился в Останкино новый император Павел I.
У Прасковьи стал ломаться голос, в Петербурге ее болезнь усилится.
Чахотка делала свое дело. И все-таки, все-таки… Павел посетил Останкино, посмотрел очередной спектакль, подарил Прасковье кольцо со своей руки и сказал: «Подпишу тебе вольную. Только одно условие, переезжайте в Петербург навсегда. Там я буду слушать твой голос». И подписал какую-то бумагу.
Пройдет не более года, когда вдруг что-то случится с голосом Пашеньки. Очередная простуда или чахоточный вирус добрался до Останкино. Но не зря Иван Долгорукий написал такие строки:
«Парашин голос прекратился, князья в ладоши ей не бьют».
Из Шереметевского переулка на Воздвиженку повернула черная карета. За ней – вторая. И обе, почти невидимые во мраке, с закрытыми оконцами, двинулись, поспешая на Арбат. К невзрачному храму Симеона Столпника.
В первой карете ехал граф Николай Петрович Шереметев. Прасковья Ковалева ехала во второй карете, прячась за занавеской и крепко держа за руку свою подругу Татьяну Шлыкову.
Священник уже ждал жениха и невесту и был одним только озабочен: как бы не помешали совершить венчание графа и его крепостной актрисы Ковалевой-Жемчуговой.
– Волей ли берешь в жены Прасковью, крепостную свою? Не поменяешь ли решения?
– Волей беру, ибо лучшей не встречал. Наша любовь долго терпела, умаялись мы. Однако сказывала она: не стану твоей, пока не венчана…
То же самое спросил священник у невесты – и, пожалуй, чересчур поспешно опустил золотые венцы на головы. Невиданный союз! Никогда еще не венчал батюшка столь несходных по положению жениха и невесты. С некоторой растерянностью совершал он полагающиеся великому случаю действа.
На венчании в церкви присутствовало только четыре человека: родственник Николая Петровича, князь Андрей Николаевич Щербатов, начальник Московского архива иностранных дел Алексей Федорович Малиновский, синодский канцелярист Николай Никитич Бем и подруга невесты Татьяна Шлыкова.
Шаферы стояли в великом волнении, не спуская глаз с жениха и невесты. Помышляла Татьяна, наверное, чудо какое! Сколько лет невеста, которую называли Соловушкой, не могла и мечтать, а вот случилось чудо! Павел Петрович, наследник Екатерины, подписал указ – и крепостная стала венчанной!
Но вот Пашенька поперхнулась, кашлянула – и свеча ее погасла. Граф наклонил фитилек своей свечи – и свеча невесты, да и ее лицо, мигом озарились огоньком любви и света. Теперь к Наугольному, счастливому дому на Воздвиженке, а там ждет маленькая музыкальная свадебка, и, конечно, с приглашением друга Николая Петровича Джакомо Кваренги. Граф подготовил заранее план, как следует провести сей вечер. Овальный стол стоял накрытый, ожидая молодых.
Дурная примета с потухшей свечой растаяла. И две кареты с затененными окнами свернули в Шереметевский переулок.
В Наугольном доме тепло, уютно. Там и совершилась их маленькая, тихая, секретная свадебка. Таня Шлыкова позаботилась о снеди. Пашенька с Таней, конечно, пели:
Вечор поздно из лесочка,
Я коров домой гнала.
Вниз спустилась к ручеечку,
Близ зеленого лужка.
Слышу, вижу – едет барин
С поля на буланой лошади,
Две собачки впереди,
Да два лакея позади.
Со мной барин поравнялся,
Бросил взгляд свой на меня,
Бросил взгляд свой на меня
Да стал расспрашивать меня:
Ты скажи, моя красотка,
Из которого села?
Вашей милости крестьянка, —
Отвечала ему я.
Отвечала я ему,
