Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
– Стоять! Назад, мерзавцы, дурни безмозглые! Не слышите разве, чей голос?! Вон от кареты! Я знаю ее, это Жемчугова! Вы не будете грабить ее, вы отпустите ее с поклоном!
То был бас старой цыганки, известной во всей Марьиной роще.
– Я слышала тебя, ты чудо-певица. Но зачем ты легла в гроб? Что, не нашлось кого заменить тебя? Кто умирает на сцене, того и в жизни ждет худое. Прощай, и не попадайся мне больше на нашей дороге!
Все стихло, разбойники незаметно исчезли, как будто растворились в ночи, испуганный кучер забрался на свое место, хлестнул лошадей, и экипаж покатился…
Что случилось в портретной комнате
Сказать, что в Пашеньку Жемчугову был влюблен один граф? Нет, в нее влюблены были многие, притом что она не отличалась классической красотой, не была она писаной красавицей, но была полна милого обаяния. И композитор Дегтярев, и архитектор Миронов, и художник Аргунов были влюблены в Пашеньку, каждый восхищался ее добрым сердцем. Так, она умолила графа простить композитора за то, что он сильно выпил, она попросила графа дать вольную Миронову. Что касается Аргунова, талантливого художника, то граф ревновал к нему Пашеньку, между ними шло соперничество.
Николай Аргунов много раз делал ее портреты. И какие портреты! В каждом мазке выражение его любви к актрисе. И что удивительно – художник предлагал писать ее в белом платье с длинным красным шарфом. Оказывается, он чувствовал, что это был ее любимый наряд и создал несколько портретов Жемчуговой в белом платье с красным шарфом.
То, что она добра, приветлива, ласкова, всем ясно, но она могла быть и строгой, да еще какой! Ведь граф – большой капризник. То у него болит слева, то справа, то у него плохое настроение и все не по душе. Но она нашла какой-то неведомый никому ключик, она может сказать ему строго, сдвинуть брови и даже отвернуться. Над ним никакой власти не существовало, а она заимела – мягкую, нежную, тихую власть.
Вот от этого соперничества и разыгралась сцена в портретной комнате.
Сгущались сумерки, дрожали огоньки свечей от малейшего дуновения движения воздуха. Самое время для домовых.
Висят портреты: Николая Аргунова, графа Николая Петровича и чуть в стороне – Жемчуговой. Домовой прислушивается к голосам двух мужских портретов.
В мужских голосах слышится то раздражение, то обида. Спорят его сиятельство граф и его «собственность» – художник. Женский портрет больше молчит или подает отдельные реплики.
А р г у н о в:
Зачем во время спектакля Вы заставили Пашеньку играть принцессу, которая умирает? Она ложится в гроб. Странно мне это, ваше сиятельство.
Ш е р е м е т е в:
Зато днем она пела на нашей горке и ее слушала вся округа. И как пела! Настоящий соловей!
А р г у н о в:
Значит, вы едете в Петербург со всей актерской труппой и возьмете, конечно, Пашеньку, драгоценную нашу. Ой, боюсь я Петербурга!
Ш е р е м е т е в:
А я теперь ничего не боюсь, и прекратим наш раздраженный спор. Мне пора. Мы сейчас с Пашенькой едем в Марьину рощу, а потом и на Воздвиженку.
А р г у н о в (отвернувшись от графа, тихим голосом обращается к Жемчуговой):
Пашенька, когда я вижу тебя, я вспоминаю наше детство, Кусково, наши игры, блистающую поверхность озера – и в душе будто что замирает… А как подумаю, что граф сделал тебя своей фавориткой, все во мне переворачивается. Я знал других фавориток, их участь, но ты… такая особенная, милая… Сколько в тебе нежного сочувствия, как ты жалела нас… Ведь мы с тобой одной судьбы, крепостные… Знаем, что ничем мы не хуже графских гостей и сродников. Только за талант он нас и держит…
Ш е р е м е т е в:
Все вы – камни ценные, но необработанные. Чего бы стоил ты, Никола, кабы не мои благодеяния? Разве не учил я тебя, не дал возможность развиться твоему таланту? Чем же ты не доволен? И не лукавишь ли, гадая про общую с Пашенькой судьбу? Может, ты просто влюблен в нее? Только полюбила-то она меня, а не тебя.
А р г у н о в:
Чувства мои, ваше сиятельство, при мне, и амурами своими я не унижу Прасковью Ивановну. Слишком велик восторг мой перед нею… А вам, Николай Петрович, служу я верой и правдой, как и отец и дядья мои…
Может, другое что желал я писать, однако велено было, к примеру, чуть не за две недели в готовую раму вставить императора Павла Петровича – и сделал… Отчего бы после того не дать мне вольную? Ведь заслужил!
Ш е р е м е т е в:
Мало ты чего смыслишь, Микола. Велик звон, да не красен… Наша фамилия всегда рядом с Романовыми сидела, и крепостных своих в обиду не давал. Сколько торговых и умелых людей вырастил! Резчиков, каменщиков, механиков! Вспомни Степана Дегтярева: талант, музыкант, композитор, а отпусти я его на волю – погибнет и талант погубит.
А р г у н о в (повернулся к графу смело и уверенно):
Ах, граф, делайте, что желаете, только не обижайте Пашеньку! Бог вам того не простит.
Ш е р е м е т е в:
Дурак! Что ты понимаешь? Еще в Европе понял я, что различия в сословиях – не причина для любовной разлуки. Думаешь, не знаю, что и ты умеешь чувствовать и глубже, и сильнее, чем многие знатные, иначе что бы ты был за художник? Лицо твое напоминает мне умнейшего Николая Львова, архитектора, друга Державина, Левицкого… Удлиненное с блеском в глазах, а на устах усмешка умная… И хотите вы оба многого (планов у вас с гору будет, мыслей у вас хороших много) – но скука на вас находит… А меня спасает только моя драгоценная Жемчужинка (любовно оглядывает портрет, осторожно касаясь рамы).
А р г у н о в:
Уж не от того ли вы и держите ее возле себя? Да ведь после всего, что вы сделали для нее: достроили театр в Кускове, соорудили дворец-театр в Останкино, теперь она ваша навек!
Ж е м ч у г о в а:
Полно спорить, Микола! Пустой разговор, лучше о твоих портретах поговорим… Николая Петровича написал ты славно – похоже очень. И красив он, и ясен, и деятелен, а брови…
