Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
– С Павлом?.. Что Павел? – Молодой граф повел головою, словно шею ему давил высокий воротник. – Были мы в детстве товарищами, в отроческие годы дружны, государыня сама и выбрала меня ему в товарищи… Пусть взбалмошен он, пусть ум его покоя не имеет, о наследовании трона мечтает… Однако я его люблю такого, каков он есть. Хотя в последний приезд не понравилось мне увлечение его маршировкой, поклонение Фридриху, королю прусскому.
Старый граф перебил сына:
– Ты судишь царскую кровь? Вспомни, что говорил наш великий предок, фельдмаршал, когда Петр I желал, чтобы подписал он смертный приговор царевичу Алексею: «Судить царскую кровь – не мое дело».
Николай Петрович встал, прошелся по комнате, был он хорош в ту минуту: в белом парике, красных сафьяновых сапогах, зеленом шелковом кафтане, лицо горделивое:
– Ты прав: мне лучше в Кускове, чем при царском дворе. Не по душе мельтешить там, соблюдать политесы, быть свидетелем натянутых отношений Екатерины и Павла… Но все же я хочу вернуться к Пигмалиону… Меня, в отличие от Павла, не влечет ни двор, ни военная служба. Хочу ставить спектакли, какие лишь в Париже ставят! Чтобы у нас был лучший в России театр!
Конечно, он имел в виду и любимую актрису, Пашеньку Жемчугову. Когда Потемкин впервые услышал голос Жемчужинки, он сказал Николаю: «Любые деньги заплачу, только продай ты мне эту Соловушку!»
При одном лишь упоминании о театре чуть косящие глаза старого графа засветились добродушием и довольством:
– Театр мой и парк давно покорили москвичей. Не только Разумовские, Воронцовы – сама Елизавета Петровна гостила у меня и сказывала, что этаких фейерверков нигде не видала… А ежели ты, Николаша, хочешь еще более прославить фамилию нашу – бери бразды правления театром в руки свои. Императрица считает, что театр – не только место удовольствий, но и школа просвещения.
– Чтобы красота, мастерство – как в Париже!.. А сколько в России ничтожных театров!
– O-хо-xo! – Отец разразился коротким отрывистым хохотом, вспомнив, видимо, усадебные театрики: – В деревнях, в иных усадьбах такого наглядишься – со смеху упадешь! Чепуха, да и только… Артисты грамоты не знают, учат роли со слов какого-нибудь пентюха. Дуньку, псаря дочь, нарядят купидончиком, с буклями, в голубом платьишке выходит, а ноги-то кривые и не знают, куда ступать… Вдруг с «неба» на толстой веревке спускают сына кузнеца – в алом кафтанчике, вокруг головы золоченые проволоки натыканы, в руках доска блестит, что такое? А это Феб с лирой в руках с небес спускается!.. Потом сядут они рядком и про любовь запоют, а поют так, что хоть уши затыкай! Слов не разберешь, голоса писклявые. Друг на друга не глядят, только на господ своих… Тьфу!.. В Москве, однако, такого не увидишь, там есть и славные театры. Хочешь, завтрашний день поедем? Поглядим тамошние представления? К Лопухиным, Рюмину, к Воронцову?
С утра была подана тройка серых лошадей, самая лучшая карета, с золоченым покрытием, и Шереметевы отправились в Москву. Верх кареты оставили открытым: старый граф любил, чтобы его узнавали, кланялись и чтобы сам он важно кивал встречным: тут все его знали. Нравилось ему когда называли его граф-государь и особенно, что подданные его не просто почитали, но и любили.
Остановились в доме своем на Никольской, а оттуда что ни вечер – разъезжали по гостям да по театрам.
Повстречалась им Елизавета Янькова, известная собирательница московских слухов, умнейшая старушка. Оба графа вышли из кареты, поцеловали ей ручку, и Янькова сразу выложила последние новости:
– Слыхали, ваше сиятельство, про такого – Медокса? Шустрый, все у него ходуном ходят. Такую деятельность развел, что… В театр к нему теперь вся Москва съезжается.
– Да? – ревниво переспросил Шереметев. – Небось Синявская у него поет?
– Поет, поет!.. Конечно, публика у Медокса не такая, как у вашего сиятельства, все больше Гулякины да Транжирины… Так этот Медокс, батюшка, обижается на тебя. – Янькова сделала вид, что запнулась, изобразив смущение.
– Он? Обижается… Да за что же?
– Дескать, публику ты у него переманиваешь. – Петр Борисович с удовольствием засмеялся:
– Пере-ма-ни-ваю? Да они сами идут! Он что, не знает, что у входа в мой парк написано? «Всякий может здесь веселиться от души!» Иные дни я и денег не беру за вход, а Медокс, сказывают, без денег не пускает… У меня всяк, кто придет, – гость желанный, милости прошу! Играйте, забавляйтесь, гуляйте!
– Ясное дело, доброта вашего сиятельства всем известна… Однако не задерживаю ли я вас? Пора и честь знать. Позвольте попрощаться. – И Янькова, поклонившись, отошла от кареты.
Свистнул кучер, взметнулись вожжи, карета тронулась. Сын опять заговорил о европейском театре:
– Между прочим, в Париже артисты не просто тешат публику, а еще и получают дорогие подарки. В их честь устраивают даже приемы, дорожки устилают коврами.
– Ну уж и коврами! А мы их дальше передней не пускаем! Иначе что за порядок?.. И что же там ставят?
– Ставят все больше оперы-комик. Или трагедии. И все превосходно!
– Зачем я тебя с Вороблевским туда посылал? Чтобы ты забыл наши порядки? Ишь ты, приемы устраивать! Там-то народ небось уж перебесился, а нашему если дать волю – он или запьет, или загуляет, а то еще потасовку устроит с мордобитием!
Сын возразил: мол, существует прогресс, была у нас смертная казнь, а императрица Елизавета Петровна отменила, так и с театром быть должно.
При имени Елизаветы лицо Петра Борисовича расплылось в улыбке.
– Ах, Елизавета Петровна, цветок души! Какая была государыня! И православию верна, и французов могла за пояс заткнуть, и нам, именитым, волю давала. Легка, улыбчива, приветлива!
Сын пробурчал:
– И все-таки мы еще варвары.
Останкино
Останкино – имение князя Черкасского. Так как Петр Борисович женился на княжне Варваре Черкасской, то он и стал владельцем останкинских огородов. О них шла дурная молва. Так, рассказывали, что туда свозили для погребения умерших в эпидемиях; по другой легенде – здесь тайно хоронили жертв опричнины Ивана Грозного; по третьей – там похоронили часть войска Лжедмитрия. А Марьина роща, говорят, так называется потому, что были когда-то там леса густые, в которых обитали разбойники, и была у них атаманша по имени Марья.
Со временем театр в Кускове стал тесноват, и решил Николай Петрович воспользоваться предложением отца использовать черкасское имение, построить в Останкино «пантеон искусств» – дворец-театр, в котором будут совмещаться сцена, картинная галерея и библиотека.
Строили и оформляли
