Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева
– Ой! – не удержалась Пашенька. – «Орфей», должно быть, красивая опера! И артистки там – не чета нам.
– Что ты, милая, голубушка, да такой голос, как у тебя, раз в сто лет бывает!.. Я ему на то письмо ответствовала, мол, скушно без вас, дедушка, уж две недели прошло – как год целый. А вот послушай-ка, еще что они пишут: «Я теперь спешу ехать во дворец: праздник сегодня. Вздумай только: я всякий день во дворце по два раза. Сам дивлюсь, как меня достает… Здесь все суетятся, и я тоже должен… Остаюсь доброжелательный ваш друг Г.П.Ш.».
– Миновало три дня – снова письмецо прислали его сиятельство, – похвасталась Аннушка: – «Анна Николаевна! Два письма от вас я здесь получил. Надеюся, что и вы тоже получили два письма… Стужа здесь великая, а я должен всякий день выезжать во дворец, где никогда так холодно не бывало и ветрено, особливо в зале, а в церкви, как во дворе… Я один почти никогда не обедаю. Квартира моя довольно дымна по утрам, здесь везде фигурные печи. Я не знал, как скучно для меня здешнее житье: образ жизни здесь иной, чем в Москве. Там мало дамы говорят, а здесь очень много…»
«Знать, интересно говорят, – подумала Параша. – Должно, Николаю Петровичу по душе не то, что тут… все арии да уроки…»
– Я в ответ нашему батюшке все в подробностях описываю, на каждое его известие свою реляцию даю, – улыбнулась Аннушка. – Он это любит. (Старый граф ценил свою «услужницу» именно за то, что любые его слова принимала близко к сердцу, сочувствовала, а иной раз могла дать и дельный совет.)
«Ах, Петр Борисович, – сокрушалась про себя Паша, – что же вы ни слова про сына вашего не напишете?» Но именно в ту минуту Аннушка как раз читала приписку от молодого графа.
«Аннушка, голубушка, здравствуй, это пишет Николай Петрович. Поклонись от меня княгине и Парашеньке. Скажи Татьянушке, что я, слава богу, здоров».
«Княгине Марфе Михайловне и мне, значит, – поклон, а Тане сообщает, что жив-здоров», – с бьющимся сердцем подумала Паша.
Уходила она почти счастливая.
И все-таки… Миновали рождественские дни, Новый год, а ей, Паше, ни словечка, ни единой строчечки. И опять понесли ее ноги к Аннушке. На этот раз даже не решилась пройти в комнату, остановилась возле шкафа китайской работы, черного, с позолотой, обратилась в слух: может, известно, когда их сиятельства вернутся домой?
Анна Николаевна обрадовалась гостье – приятно похвастать письмами хозяина:
– Послушай, Пашенька, что пишут его сиятельство! «Нет возможности все мои беспокойства описать, и удивляюсь, как я это сношу. Обедаю не во всякое время, ложусь спать за полночь. Всякий день зовут, всякий день три обеда, не знаю, куда попасть. Вчерась был на ассамблее у князя Александра Михайловича, где меня запотчевали и заласкали; танцы были великие, Матюшкина все свои грасы показывала… Теперь лишь приехал из дворца и устал очень. Завтра португальский министр дает бал и зовет весь парад… Больше писать не могу: темно становится. Пребывая навсегда ваш доброжелательный друг – Г.П.Ш.».
– Парашенька, ты как мыслишь, верно ли пишут они насчет своего здоровья? Ну как такое выдержать? Может, огорчать нас не желают?
– Что вы, Аннушка, неможно, чтобы граф писал неправду…
А та не умолкала:
– Это только подумать, как они, бедные, там живут! Всякий день по три-четыре обеда, а после – ни полежать, ни поспать, а ведь граф больны: подагра, правый бок тяготит и сердце тоже… А там щеголять надо… Хорошо, хоть в карты выигрывает, здесь-то я его все в дурачках оставляю… Во дворце мерзнут все, никак не согреются, кашляют да сморкаются… Ты садись, садись к печке ближе, Пашенька! Что стоишь?
Гостья присела.
– Бедный дедушка! Живет не как хочется, поневоле, это же какое ему мученье! От беспокойств устает, скучает. Так и пишет: «Дон-дон-дон, а дома лучше…» Стужа превеликая и кормят, как гусей иль поросят… Да еще концерты эти… Жабетти пищала, пишет, помнишь ее?
– Это которая у нас была, пела с Камаскино? – вспомнила Паша. – Какие певицы!
– И-и-и! Большого удовольствия те певички нам не сделали.
Паша ждала приписки от Николая Петровича, но Аннушка вдруг бахнула:
– Старый граф, дедушка, скоро едет, молодой остается в Петербурге, дела у него с Павлом Петровичем, наследником. Ты же знаешь, они старые товарищи.
«Значит, не приедет, – с тоской подумала Параша, – и когда ждать – неведомо». Не один день потом маялась она черными мыслями. А потом вдруг решила: такое в последний раз! Сама не знала, что сделает, только не будет больше того! Крепостная она, но не значит, что безвольная! И что-то с того дня в ее характере переменилось…
Беседа в гостиной
Николай Петрович уже начал строительство настоящего театра в Кускове. Отец и сын Шереметевы сидели в гостиной. Гостиная была обита модным штофом – в полоску. Николай Петрович, проведя несколько лет за границей, считал своим долгом делиться с отцом-домоседом познаниями в разных областях.
– Послушайте, папа́, – начал Николай Петрович, – я расскажу одну греческую легенду… На Средиземном море, неподалеку от Мальты, куда, вы знаете, с Великим посольством ездил ваш отец-фельдмаршал, где получил он Мальтийский крест, – лежит остров Кипр. Правителем его когда-то был царь по имени Пигмалион. Только больше, чем власть, чем свое царство, любил он Красоту, Искусство. Старался не воевать и вел уединенный образ жизни… Сам научился вырезать скульптуры, и из слоновой кости сделал он столь искусную женскую фигуру, что сам же в нее и влюбился. Глядел – не мог наглядеться. И стал умолять богиню Афродиту, покровительницу острова, оживить статую… Государственные дела отодвинул, а иные и забросил вовсе.
Петр Борисович закинул ногу на ногу, ему это не так легко удалось, поскольку был плотен не в меру, усадист. Запахнул синий стеганый халат – и проговорил:
– К чему ты это, Николаша? Уж не обо мне ли ведешь речь? Да я хоть и занимаюсь искусствами, однако и дела не бросаю… Или про себя самого толкуешь? Пожил за границей, потом в Петербурге и вернулся сюда. Не понравилось при царском дворе? Не
