С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин
Его обступили.
– Ну, Георгий Николаевич?
– Что, Георгий Николаевич?
– Как, Георгий Николаевич?
И я увидел и услышал, что такое мастер.
По мнению Георгия Николаевича, фильм в целом сложился, хотя есть, к сожалению, некоторые сбои ритма, к тому же исполнительница главной роли порой наигрывает, при этом операторская работа вопросов не вызывает, однако диалоги могли бы быть поярче, а в середине картины сценарий несколько провисает, но для первой самостоятельной работы…
Слушатели усердно поддакивали:
– Точно, провисает!
– Точно, наигрывает!
– Точно, в середине!
Я стоял в восхищении. Я пытался представить себе его анализ, посмотри он картину целиком. Не представил до сих пор.
Громадный художник был Георгий Николаевич Данелия.
2025
Микаэл и Вера Таривердиевы
При жизни Микаэла я ничего ему сказать не успел.
Его не стало летом 1996-го.
А летом 97-го в Сочи на фестивале «Кинотавр» состоялся вечер, посвящённый его памяти.
Для меня это оказалось личным событием. Причём внезапным.
Верочка Таривердиева сказала:
– Миша, я хочу, чтобы вечер провёл ты.
Я опешил:
– Веруня… При всей любви… С чего вдруг? На фестивале полно компетентных… А лучше всего – сама! Ты музыковед, ты жена! Кто, как не ты?
– Миша, – с неодолимой мягкостью сказала Верочка, – я тебя прошу.
Я судорожно соображал, как отказаться, – и придумал.
– Ладно, – говорю. – Раз ты просишь. Но условие – на сцене должен стоять клавесин. Буду вести вечер, стоя у клавесина. Это соответствует образу Микаэла в моём представлении. Иначе у меня не получится.
Найти в Сочи клавесин за оставшееся до вечера время невозможно – я был в этом уверен. Я плохо знал, что такое Вера.
Хотя знакомы с ней и Микаэлом мы были давно. Последние семь лет его жизни я совпадал с ними на «Кинотавре».
Перед глазами картина: утро, солнце, пляж. Кафе под навесом переполнено – участники и гости фестиваля бурно обмениваются впечатлениями «после вчерашнего». И вдруг делается общее движение – все смотрят в одну сторону. Там возникают две стройные фигуры. Композитор Микаэл Таривердиев и музыковед Вера Таривердиева в белых спортивных костюмах лёгким шагом проходят мимо измученного непосильным весельем сообщества, направляются к морю и исчезают в солнечных волнах.
Оба воду обожали. Микаэл даже уверял, что когда-то входил в юношескую сборную Грузии по плаванию. Проверке этот факт не поддавался, но кандидатом в мастера по виндсёрфингу он точно был – они с Родионом Щедриным освоили эту водяную доску чуть ли не первыми в стране. Вообще Микаэл был очень спортивен. Занимался верховой ездой и даже однажды прыгнул с парашютной вышки.
Глядя на элегантного и, казалось, свободного от забот человека в белом костюме, тёмных очках, с трубкой или сигаретой в руке, я никак не мог соотнести этот беспечный образ с привычным представлением о тяжких муках творчества, которые надлежит испытывать творцу. Мучился творец, как положено, или нет, неведомо, но неповторимая музыка рождалась. Музыку эту узнаёшь с трёх нот. Как роспись алмазным резцом: Микаэл Таривердиев.
Много лет спустя Вера вспоминала тот вечер: «…участвовали звёзды: Сергей Маковецкий, Люба Полищук, трио “Меридиан”, Саша Гиндин, Алексей Козлов, Галина Беседина и Сергей Тараненко. Даже Марк Рудинштейн пел. А я играла на клавесине в дуэте с Гиндиным. Вёл концерт Миша Мишин».
Так и было. На сцене стоял клавесин.
А я – у клавесина.
В отличие от Веры я потом вообще не мог вспомнить деталей. В памяти осталось только, что зал был набит битком, что люди смеялись и плакали, что у всех было ощущение чего-то исключительного.
Как-то я провёл опрос среди приятелей. Попросил назвать лучший телефильм. Единодушия не было. Половина выбрала «Семнадцать мгновений весны», вторая половина – «Иронию судьбы». Сам я выбрать не смог – был сразу за оба. Тем более что музыка к обоим фильмам написана одним человеком.
К слову сказать, время на экране идёт не так, как в жизни. Минута экранного времени огромна. В «Семнадцати мгновениях» сцена свидания Штирлица с женой длится 5 минут 18 секунд. По меркам кино – бесконечно. Но оторваться невозможно, потому что в кадре ещё одно действующее лицо – музыка.
В 1982 году за «Семнадцать мгновений» Микаэл получил орден. До этого, в 1977-м, – Госпремию за «Иронию». А ещё раньше Американская академия музыки по случаю 200-летия со дня основания Соединённых Штатов объявила международный конкурс на лучшее музыкальное произведение. Конкурс был честный – композиторы разных стран представляли свои работы анонимно. Победителей оказалось двое. Одним был Нино Рота, другим – Микаэл Таривердиев, получивший премию за музыку к телефильму «Ольга Сергеевна».
К наградам он относился своеобразно. Орденами и лауреатскими значками украшал новогоднюю ёлку, престижный американский диплом вообще потерял, зато удостоверениями о полученных спортивных разрядах гордился и берёг их тщательно.
Он любил солнце.
Но его музыка для меня – лунная.
Придумал определение: Таривердиев был человеком дня, но композитором ночи. Сказал Вере – ей понравилось.
В самом конце того вечера я всё-таки отлепился от клавесина. Обратился к залу и попросил встать тех, кто лично знал композитора Таривердиева. Поднялось несколько человек.
– А теперь пусть встанут те, кто видел хоть один фильм с его музыкой.
Встала бо́льшая часть зрителей.
– А теперь – те, кто музыку Таривердиева любит.
И встал весь зал.
2025
Эльдар Рязанов
Люблю заниматься не своим делом. Вот, скажем, кино. С ним я, правда, бывал связан, но по своему делу – сценарному. А хотелось не своего, хотелось посветиться на экране. Однако режиссёры меня упорно не замечали. Первым одумался Рязанов. Он предложил сыграть в эпизоде его фильма «Забытая мелодия для флейты». Эпизод был важнейший. Героиня картины подъезжала на лимузине к герою, а я должен был открыть дверь лимузина. Роль привлекла драматизмом. Я долго входил в образ, искал краски, требовал актёрских дублей. Дверь открыл грандиозно. Но при монтаже Рязанов этот эпизод вырезал, отчего картина, конечно, много потеряла.
Лимузинная роль позволила мне наблюдать знаменитого режиссёра Рязанова в действии. Море обаяния, юмора и при этом полная погружённость в процесс. Страшен бывал в минуты гнева. В такие минуты следовало отползти и следить за извержением вулкана из укрытия. Взрывался Рязанов, разумеется, во имя дела, которое он бы уже давно сделал наилучшим образом, если бы ему не мешало скопище окружавших его бездельников и тупиц. Но извержение завершалось – и Рязанов снова любил этих тупиц и бездельников.
Если судить о человеке по тому, насколько он смог себя реализовать, то Эльдар Рязанов – недосягаемый образец.
