Позвонки минувших дней - Евгений Львович Шварц
Сегодня со мной говорил по телефону Витензон[218]. Сообщил, что звонил в Москву, и в настоящий момент как раз идет у замминистра заседание по поводу «Дон Кихота». Что ему, Витензону, сценарий нравится. Нравится и Чекину[219]. И он надеется, что все будет хорошо. Позвонил он мне, впрочем, не по личной инициативе. Я позвонил на студию, узнать у Ксении Николаевны[220], что нового, а она пошла к Витензону, и тот позвонил мне.
Часа через два после всех этих событий позвонил Гомелло и сообщил то, что я уже знал. Этот — по собственной инициативе. Он полагает, что министр читать сценарий не будет. Впрочем, пока это письмо дойдет до Вас — все будет ясно и известно без меня. Во всяком случае, я мечтаю об этом.
А я все лежу и кажусь себе невинно осужденным, 10-го будут опять делать кардиограмму.
Вы не жалуйтесь на Ялту. У нас погода, как в марте. Деревья едва распустились. Все время холодный ветер. Дожди. С утра сегодня — пять градусов. Тем не менее меня ужасно тянет в Комарово. Если кардиограмма окажется хорошей, то, может быть, удастся уговорить врачей дать согласие на мой переезд.
Вчера звонил Москвин. Узнать, как мое здоровье! И поговорил с Катериной Ивановной минут пять. Чудеса! Надежда Николаевна возвращается 15-го, по какому поводу Москвин выразился так: «Не знаю, зачем это им нужно. Утверждают, что им там нравится, ну и сидели бы»[221].
Боюсь встречи с Сашей. Если он родного отца обозвал пнем, то что скажет обо мне! Насчет его морских находок — я кротко порадовался. Везде люди живут![222]
Пишите мне. Я очень скучаю.
Целую Вас и все семейство. 8/VI [19]55.
Ваш Е. Шварц.
21
(Комарово. 9 мая 1956 г.)
Дорогой Григорий Михайлович!
Я, почему-то, ждал от Вас письма как раз в тот день, когда оно пришло. Точнее — я был уверен, что до майских праздников у Вас времени писать не будет. Мой синематограф не даст.
С Вашим отъездом жизнь резко изменилась. Исчезла возможность прийти на студию. Исчезла иллюзия некоторого участия в картине. Приходится сидеть и писать, что гораздо хлопотливее.
Мы в Комарово. Здесь холодновато. Только сегодня — девять градусов. А вчера было три. Ужасно хочется на юг. Но Дембо, кажется, прав. Даже переезд в Комарово, то есть ничтожная перемена климата, — и та сказалась. Появились те самые явления, которых не было с тех пор, как я встал. И меня уложили на три дня. Не боль — подобие боли. Но в прошлом году дело началось с того же. Простите, что жалуюсь. Наше дело стариковское.
У меня прошла премьера в Комедии[223]. Вполне благополучно. Подробности — лично. Писать о них лень.
Теперь о делах. Только вчера получил я наконец открытку от Дмитрия Дмитриевича. Подлинник сохраняю как автограф. Выписываю ее целиком: «Дорогой Евгений Львович! Я не понял Вашего письма. Я Вас очень люблю и желаю Вам всегда всего лучшего, чего можно пожелать. Очень люблю Григория Михайловича. И ужасно боюсь, что вы оба на меня сердитесь. Я очень себя сейчас плохо чувствую. У меня упадок сил и полная неспособность к работе. Не сердитесь на меня, но, по-видимому, я не смогу написать музыку к «Дон Кихоту».
Крепко жму руку. Д. Шостакович.
Сейчас я в Ленинграде (Европейская гостиница, № 28). Много раз звонил Вам, но телефон не отвечал. Д. Ш.».
Получив открытку, я немедленно позвонил по 28 номеру, но Дмитрия Дмитриевича не застал. Он уже уехал. Тогда я написал ему, сообщив, что Вы в Ялте, и послав Ваш адрес.
Все это очень грустно. Он отлично понял мое письмо, но не хочется ему вступать в объяснения. Почерк на открытке такой, что половина ее убедительности пропадает при перепечатке. Несомненно, он ужасно себя чувствует. Неизвестно только, длительное это состояние или он придет в себя месяца через два.
Он не написал «решительно отказываюсь», а «по-видимому, не смогу». Может быть, набраться жестокости и сообщить ему крайний срок?
Ваше письмо пользуется обычным успехом в кругу моих друзей и близких. Описание Феодосии («...и все это одной смекалкой» и так далее) произвело фурор.
Пишите хоть по воскресеньям.
Юрий Павлович, пользуясь счастливым выражением Макогоненко, «получил книжечку»[224]. Или это совершилось еще при Вас? Все прошло гладко, единогласно и так далее. Больше новостей не имею.
Привет Валентине Георгиевне и Саше. Ужасно, ужасно хочется на юг.
9/V [19]56 г.
Ваш Е. Шварц.
22
(Ленинград. 26 мая 1956 г.)
Дорогой Григорий Михайлович!
Пишу на студии, посмотрев материал. Так как хвалить Вы не разрешаете, то выписываю недостатки.
1. В первом ролике, когда Санчо въезжает на осле, а женщина жалуется[225] — почему-то было ощущение, что на экране пустовато, не было ощущения толпы. Показалось, что толпа слишком организованна. Женщина, жалуясь, заслонила лицо Санчо.
2. Резкое изменение к лучшему с двумя фигурами на верхних ступеньках. Чудно, когда Санчо сидит, а Бениаминов[226] и Викланд (так, кажется) вьются вокруг. Толпа оживает. И даже пыль кажется нужной. Чудно, когда Санчо разгоняет ссорящихся красной своей мантией. Прелестно, когда он сидит на троне и болтает ногами. А главное, толпа, юг, стены, горы за стенами — все живет и кажется значительным.
3. Моя нелюбовь к цвету не прошла. Скалы кажутся крашеными. Но очень красив черный цвет! На костюмах. С удовольствием думаю о герцогском дворе.
4. Альтисидора[227] мне очень понравилась. А как она разговаривает? Я все смотрел без звука.
5. Ущелье очень хорошо и выглядело в большом зале стереоскопично.
6. Простите за рассуждения. Я от души.
7. Целую Вас.
8. Привет Валентине Георгиевне и Сашке.
9. Не сердитесь и пишите. 26/V [19]56
Ваш Е. Шварц.
23
(Комарово. 29 мая 1956 г.)
Дорогой Григорий Михайлович!
Я был в городе, где смотрел материал, что привезла Вера Николаевна[228]. Известил меня об этом Москвин[229], который потом потребовал от меня подробного отчета. Вам я послал отчет прямо с места, написанный в диспетчерской, где Вера Николаевна собиралась на аэродром.
Приехав в Комарово, нашел я письмо от Вас, чему очень обрадовался.
Еще раз обдумав,
