Андерсен. Жизнь великого сказочника - Ирина Игнатьевна Муравьева
От старухи прачки он узнал потрясающую вещь: оказывается, если копать и копать землю здесь, на берегу, то в конце концов можно прорыть ход в китайское царство! Ну, он-то сам не выкопает так много, но это вполне могут сделать жители Китая.
Сидя на берегу, он пел самые лучшие песни, какие только знал: а вдруг его услышит китайский принц и позовет к себе жить? Вот тогда-то уж у него наверняка будет хрустальный замок, а домой он вернется на большом корабле, точно таком, как у брата короля, принца Кристиана, который недавно стал губернатором острова Фюн.
Ханс Кристиан Андерсен
Но китайский принц, как видно, был занят своими делами и не торопился с появлением. Лето кончилось. Ивы роняли в воду узенькие желтые листочки, плававшие, как крохотные лодочки. Лягушки спрятались в свои зимние убежища, а по небу тянулись вереницы улетающих птиц. Ветер становился все резче, вода – холоднее, но мать по-прежнему проводила на реке целые дни. Иногда она посылала Ханса Кристиана на Северную улицу в лавочку господина Груббе за бутылкой водки: очень уж холодно было стоять в воде! Несколько глотков придавали ей сил, и она опять принималась за работу. К вечеру корзина наполнялась чистым бельем, а бутылка пустела. В городе стали поговаривать, что сапожникова Мария запивает. В богатых домах, где она получала работу, ее поведение строго осуждали: как легкомысленны эти бедняки! Право, это даже хорошо, что у них никогда нет денег, все равно они их пустят на ветер…
Однажды, когда мальчик бежал к реке с бутылкой в кармане, мадам Йенсениус, вдова пастора, высунулась из окошка и разбранила его. «Фи, какое безобразие! – возмущалась она. – Раз уж ты сейчас носишь матери водку, то потом, конечно, и сам запьешь. Пропащая женщина твоя мать». Эти слова врезались ему в память. До сих пор он никогда не думал, что люди могут быть так жестоки и несправедливы. Сердце его было полно обиды за мать, и он старался обходить стороной окна суровой пасторши.
Новое событие вошло в его жизнь и оттеснило в сторону все прежние увлечения: он прочитал Шекспира.
В том же приюте для престарелых дам и девиц, где жила мадам Йенсениус, у него завелись приятельницы, две тихие старушки Бункефлод. Старая Иоганна, ходившая к ним делать уборку, рассказала ему, что у них множество книг, прямо диву даешься, как это люди могут все прочесть.
Как-то раз она взяла его с собой и представила хозяйкам. Доверчивый и любознательный мальчик понравился старушкам, и они стали давать ему лоскутки для кукольного театра, учили, как получше смастерить костюмы, давали и книги. От них он и получил толстый том трагедий Шекспира. Перевод был плохой, многие места искажены, но этого Ханс Кристиан не мог заметить. Глубина шекспировских образов тоже была пока ему недоступна. Зато он был в восторге от необычайных событий, кровавых эпизодов, появления ведьм и призраков. Ему казалось, что он видит перед собой все, о чем говорится в книге, чувствует то, что переживают герои. Он мгновенно запоминал наизусть целые страницы и, к ужасу Марии, потрясал стены маленькой комнаты монологами Лира и сценами из «Макбета», накинув на себя материнский платок вместо королевской мантии. Его деревянным актерам тоже пришлось с головой окунуться в море шекспировских страстей.
Потом ему захотелось сочинять самому. Такие попытки он делал еще при отце, пользуясь немногими немецкими словами, которые тот вывез из Гольштейна, – ведь в театре актеры обычно говорили по-немецки. Охотнее всего он оперировал словом «Besen» – оно такое звонкое, ни за что не подумаешь, что это просто метла!
– Ну вот, хоть малышу мое путешествие пригодилось! – грустно усмехался отец, слушая, как деревянный король величественно произносит «Besen!», а придворные хором вторят ему.
Но теперь Ханс Кристиан собирался сочинить самую настоящую трагедию, где герои страдают, произносят длинные монологи, а потом все погибают – это казалось ему особенно необходимым, иначе что же за трагедия?
Недолго думая, он «взялся за дело. Герои получили звучные имена – Абор и Эльвира, так называлась и вся трагедия. Они любили друг друга, но злая судьба, разумеется, разлучила их, и в конце концов они скончались с монологами на устах. Были еще там и седобородый отшельник с сыном, они тоже любили Эльвиру, произносили монологи (речи отшельника были взяты напрокат из религиозной брошюрки «Обязанности по отношению к ближнему») и оба закалывались над ее могилой.
Хансу Кристиану его творение казалось верхом совершенства, и он читал его всем, кто только соглашался слушать.
Старушки Бункефлод благосклонно качали головами: они уважали сочинителей, ведь покойный пастор Бункефлод сам был поэтом. Старая Иоганна сказала, что, наверно, в самом заправском театре сочиняют не лучше, а про мать и бабушку говорить нечего: они всегда готовы были восхищаться своим любимцем.
Но смертельную обиду нанесла ему тетка Катрина. Послушав немного, она расхохоталась и сказала, что все это чепуха какая-то, ничего нельзя разобрать и зовут-то героев не по-человечески. Нет, чтобы Марен или Педер, а то Абор и Эльвира! Лучше бы уж тогда прямо Окунь и Треска (датское слово «Aborren» – «окунь» – она смешала с именем героя).
Ханс Кристиан был совершенно раздавлен этой беспощадной критикой. Мария тоже обиделась за сына.
– Знаю я, что тут кроется! – сказала она. – Ей просто завидно, потому что ее-то сорванец Кристиан сроду бы ничего такого не выдумал, сиди он хоть целый век!
Ханс Кристиан, вечно терпевший пинки и насмешки от сына тетки Катрины, был несколько утешен этими словами. И потом он напишет еще много трагедий, да таких, что даже тетка Катрина придет в восторг. В оставшейся от отца солдатской книжке он записывал их заглавия и считал, что полдела сделано: остальное уже не так-то трудно придумать.
С приездом нового губернатора принца Кристиана город Оденсе сильно оживился. Чуть не каждый месяц улицы иллюминировались, а в небо взметались с шипеньем и треском огненные струи фейерверков. Главным мастером по их устройству был старый знакомый Ханса Кристиана Педер Юнкер, бывший разносчик театральных афиш, и мальчик иногда получал разрешение помочь ему. За
