Серебряный шар. Драма за сценой - Виталий Яковлевич Вульф

и одиноким, хотя вокруг него всегда толклись какие-то молодые люди, старые дамы, бесчисленные поклонники. Английский язык он выучил, говорил относительно свободно, но с сильным русским акцентом. У него сохранялись и прочные дружеские связи с людьми, которыми дорожил, но после смерти Марго Фонтейн и особенно Эрика Бруна только сцена пробуждала его.

Годы настигали. В 1982-м ему исполнилось уже 44, поползли слухи, что он стал хуже танцевать. Но магия сохранялась. На Западе не учат балетных танцовщиков актерскому мастерству, Нуреев же был знаком со школой Станиславского. Как человек гениально одаренный, он постепенно переходил на роли, в которых важно актерское мастерство. Он любил учиться.

Эрик Брун был знаменитым исполнителем хореографии Бурнонвиля, великолепным в балете «Народное предание»: в роли, в которой не было танцев, он поражал точностью жестов, манерой, создававшей образ некоего народного героя, воплощавшего как бы дух сказок Андерсена. Когда Нуреев танцевал «Сильфиду» в Нью-Йорке с Национальным балетом Канады, критики отмечали влияние Эрика Бруна, хотя для хореографии Бурнонвиля Нуреев был слишком темпераментен, это был не его хореограф. Но романтизм партии сохранялся.

«Сильфиду» он танцевал в 1973 году. Теперь, спустя девять лет, он старался выходить на сцену в партиях, где мог бы продемонстрировать артистическое мастерство. Позади была огромная жизнь на балетной сцене.

Что он только не танцевал! «Антигону» в постановке Джона Кранко[42], балет Макмиллана на музыку Артура Блисса «Развлечения» и «Принца пагод» Бриттена, «Симфонические вариации» и «Маргариту и Армана» – балеты Фредерика Аштона. Музыка Листа, на которую Аштон поставил «Маргариту и Армана», вдохновляла Марго Фонтейн и Рудольфа Нуреева, партии были сотканы из острых, смятенных чувств и сказочной красоты дуэтов. Костюмы для этого балета, декорацию делал Сесил Битон. Ни один спектакль из тех, что Нуреев танцевал с Марго Фонтейн, не имел такого успеха, как этот романтический балет.

Много сил потратил на «Мещанина во дворянстве». Балет на музыку Рихарда Штрауса ставил специально на него Баланчин, но в ходе репетиций балетмейстер заболел, и Нуреев продолжил работать с Джеромом Роббинсом. Потом Баланчин вернулся и сам закончил балет, который всегда интересовал его. Еще в 1932 году он создал первую версию с Тамарой Тумановой и Давидом Лишиным в труппе Рене Блюма «Русский балет Монте-Карло» по либретто Бориса Кохно. В 1944 году – вновь поставил «Мещанина во дворянстве» в США[43], и вот теперь, в 1979-м, создавал его по старому либретто Кохно для Нуреева. Премьера состоялась 8 апреля с Патрицией Мак-Брайд.

Нуреев работал с Морисом Бежаром, Роланом Пети. Дуэт Бежара «Песни странника»[44] на музыку Малера он танцевал в Брюсселе в 1971 году со знаменитым итальянцем Паоло Бортолуцци. Нуреев воплощал ищущий дух, один был в белом, другой в черном трико. В этот же период Нуреев танцевал у Бежара «Весну священную». С Роланом Пети они дружили, ссорились, работали. Жена Пети Зизи Жанмер, известная балерина, закончившая уже выступления, была другом Нуреева.

Из воспоминаний Ролана Пети:

Весна 1989 года. Ужин у Нуреева после представления сцены из «Собора Парижской Богоматери» в Гранд-Опера. Воск со свечей на люстре из русской меди капля за каплей падает в тарелки и жемчужинами застывает на устрицах, которые мы едим. Политическая беседа о карьере танцовщика Распутина и о том, есть ли возможность сохранить место директора Опера Гарнье[45]. Я советую ему не оставаться между двух стульев, между Оперой и Бродвеем. Атмосфера теплая и дружеская. Нас окружают картины всех размеров, всех эпох, изображающие Нептунов, Икаров, других мифологических героев, обнаженных и возбуждающих. Когда обед подходит к концу, задуваем оставшиеся свечи и переходим в гостиную пить кофе с травяными настойками. Рудольф облачается в восточный пеньюар, разувается, и, пока гости не решаются говорить о чем-нибудь еще, кроме хозяина дома, он, распростершись на софе в томной позе, массирует свои ступни, в то же время набирая телефонные номера всех четырех частей света, чтобы узнать о состоянии своих дел.

80-е годы в основном были отданы парижской Опере. Став руководителем Гранд-Опера, он поднял уровень труппы, создал первоклассный кордебалет, поставил немало спектаклей, престиж Гранд-Опера при Нурееве стал очень велик. Естественно, его называли диктатором, тираном, не прощали ему резких выходок. Сильви Гиллем покинула труппу и уехала работать в Лондон. Это потом, после смерти Нуреева, она скажет, что работа с ним была лучшим временем ее жизни, и высоко оценит его дар руководителя.

Вокруг него полыхали скандалы. Но свой последний спектакль он поставил на сцене Гранд-Опера. Это была любимая им «Баядерка». Если быть точным, то спектакль практически ставила Нинель Кургапкина, когда-то танцевавшая с ним в Ленинграде в «Дон Кихоте» и теперь приехавшая по его просьбе из России работать над спектаклем. Иногда он приходил на репетиции, вернее, его приносили на носилках.

На премьере его поддерживали два танцовщика. Ходить он уже почти не мог. Сцена утопала в цветах, а он смотрел на бушующий зрительный зал, полуприкрыв глаза.

За год до смерти он попытался поменять профессию. Когда-то Караян посоветовал ему встать за дирижерский пульт. Его природная музыкальность была экстраординарной. Он стал заниматься, ему очень помогал Владимир Вайс, работавший в Большом театре, а потом, по рекомендации Нуреева, в Австралии. Нуреев быстро усваивал законы новой профессии. Дирижировал в Вене, Афинах, в марте 1992 года прилетел в Казань и был очень доволен концертом.

6 мая 1992 года он встал за пульт в Метрополитен-опера, дирижировал балетом «Ромео и Джульетта». Очень волновался. Здесь он танцевал много раз: в 1980 году с труппой берлинского балета[46] имел громадный успех в «Щелкунчике» и тогда же показал своего князя Мышкина в «Идиоте» по Достоевскому, балет ставил Валерий Панов. Теперь он дирижировал балетом, самая значительная версия которого была создана им впервые в Лондоне в 1977 году, а потом в Милане, в «ла Скала» в 1981-м.

В 1983-м он стал руководителем Гранд-Опера, а по паспорту был гражданин Австрии. Теперь и это было позади. Он дирижировал и понимал, что в зале – друзья, почитатели. Успех был большой, но на следующий день Анна Киссельгофф, постоянный обозреватель балета самой влиятельной газеты «Нью-Йорк таймс», опубликовала рецензию, найдя добрые слова, из которых было ясно, что событием его дирижирование не стало.

В конце мая 1992-го он еще раз полетел в Вену и дирижировал концертом, состоявшим из арий Моцарта и Россини.

Страшная болезнь – ее называют чумой XX века – брала свое. Сил уже не было. Еще накануне своего сорокалетия – он еще танцевал – он признавался: «Я ведь понимаю, что старею, от этого