Это мой мир - Борис Яковлевич Петкер
— Он какой-то маленький, невзрачный,— сказал я после его ухода.
— Ну да, невзрачный,— ответил Хворостов,— зато артист взрачный.
А через некоторое время я получил письмо от В. М. Петипа, он писал, что на коршевской сцене видел артиста Топоркова и пришел в восторг от его простоты и сценической искренности. Письмо было пересыпано самыми лестными эпитетами. А потом… Потом наше близкое знакомство в Коршевском театре.
Я мог бы рассказать и о его детстве, и о творчестве, о его первых сценических шагах. Мы часто встречались с ним, и он много рассказывал о себе. Но обо всем об этом можно прочесть в его книге «Станиславский на репетиции».
Я же хочу говорить о том дорогом мне Василии Осиповиче, которого я видел сам.
Я никогда не видел его в праздности. Он всегда мобилизован, всегда в состоянии поисков. Даже в те часы, когда он бывает дома и в халате расхаживает по квартире с попугаем на плече, он находится в состоянии творческого труда. Вы можете говорить с ним на любую тему, и совершенно незаметно невидимый стрелочник переведет ее на рельсы искусства, педагогики, театра. От письменного стола после нескольких часов работы ом перейдет к гитаре и увлеченно начнет разучивать новый романс. На смену гитаре появятся желтоватые маски, подаренные ему на одном из зарубежных симпозиумов французским педагогом театра Мишелем Сен-Дени. Маски мертвенны и ничего не выражают. Василий Осипович будет долго и терпеливо прилаживать к ним себя и вас, заставляя проделывать в маске элементарные маленькие этюды на простые действия. Возникают новые гипотезы о вреде наносной мимики, снимающей действенную выразительность. И так бывает не только сегодня, когда в столе лежат дипломы об ученых степенях и когда множество его учеников уже обучают множество своих учеников. Так было и в дни артистического созревания.
Серьезность и глубина всегда уживались у него с шуткой, а иногда и с озорством — этими прекрасными спутниками.
Память подсказывает, что М. М. Климов и И. М. Москвин традиционно повторяли «день пельменей»: за день до намеченного числа они объединялись у кого-нибудь дома и занимались замешиванием теста, заготовкой фарша.
В торжественный день они надевали поварские колпаки и фартуки, сшитые специально для этого традиционного дня. Делалось это во имя смеха — великого спутника творчества.
Какой-нибудь насупленный «скушняк» поморщится от этих историй. Но такой один на тысячу. Шутку любят все — она, если она не очень злая,— украшает и разнообразит будни. Я убежден, что искусство двинулось бы намного вперед, если бы в репертуарных и литературных отделах сидели жизнерадостные люди, а не догматики. «Смеха опасаются только те, кто боится повиснуть на собственном удельном весе». Так говорил Герцен. В человеческом и артистическом таланте Василия Осиповича привлекает сочетание серьезного отношения к своему делу с чувством юмора, с иронией. Я наблюдал его в разные периоды. Бывали у него и кризисные дни, когда ему отказывало здоровье — туберкулез. И это как раз на подъемном этапе его творчества, большом успехе в «Анне Кристи». И Топорков преодолел недуг, не устраивая вокруг себя больницы. Болезнь оставлена в снежных горах Абастумани, и вместе с восстановленным здоровьем он привозит с собой десяток смешных, тонко подмеченных и артистически изложенных рассказов «для друзей, для стола, для гостей».
Этот «жанр» очень распространен в артистических и писательских семьях.
В ячейках памяти Василия Осиповича множество сохраненных ассоциаций, которые всплывают в необходимые моменты. Это что-то подобное притаившимся вирусам. Они возбуждаются, становятся активными, как только возникает благоприятная среда. Талантливый глаз у Топоркова. Он великолепно видит и самое главное, и монологи, и тонкие особенности людей и явлений. Это так же драгоценно, как абсолютный слух.
С Василием Осиповичем я дружу очень давно. Несмотря на некоторую разницу лет, я никогда не чувствовал давления «опыта» — напротив, он тянется к молодости, и юные всегда окружают его шумной и веселой гурьбой всюду — в студиях, в театре, в труде и отдыхе.
Я отчетливо помню торжественные и мучительные дни перехода Василия Осиповича из Коршевского театра в МХАТ. Мои коллеги В. В. Белокуров, М. П. Болдуман, Н. Н. Соснин, В. Н. Попова, А. П. Кторов, Н. К. Свободин, так же как и я, войдя в МХАТ, были растерянны. Сами мхатовские стены как будто бы потребовали другого самоощущения, не только уважительного отношения к искусству, но и какого-то внутреннего самоконтроля. Может быть, даже покорной уважительной робости. Самовлюбленность надо было оставлять перед входом в театр. Самовлюбленность противопоказана настоящему искусству. И Василий Осипович со всей честностью артиста презрел свою завоеванную славу и стал верным учеником своего учителя, каким для него был и есть Станиславский.
Ванечка в «Растратчиках» Катаева был окутан артистической робостью и смущением.
Я помню мое и моих коршевских товарищей огорченное состояние после посещения генеральной репетиции. Произошло то, что бывает, когда оказываешься в семье чужим, еще не полюбившимся даже пасынком или, проще, инородным телом в группе однородных.
Точно так же случилось, когда в Коршевский театр вошел мхатовец Петр Бакшеев и растерялся в среде творческих анархистов. Мы утешались этим сравнением.
В те дни Василий Осипович часто заходил за кулисы театра бывш. Корша, делился с товарищами своими новостями. Мы порой улавливали в его тоне и мыслях нотки совсем не радостного настроения. Больше того, нам казалось, что в его оптимизме приютилась какая-то еле уловимая червоточинка. Мы допытывались, докапывались и сошлись на том, что причиной тому непривычная и особенная мхатовская обстановка.
Давнишний мхатовец Николай Леонидович Коновалов пытался анализировать и в лицах представлять «растворяющегося» в атмосфере МХАТа Топоркова. Делал он это, как всегда, остроумно, насыщая свои догадки щедрой фантазией. В его гипотезах было много точно угаданного.
В. О. Топорков в своей книге «Станиславский на репетиции» подробно описывает ход «вжития» в МХАТ, в процессы работы. Я не хочу приписывать ему того, о чем он сам не написал. Но по некоторым его репликам того времени и по рассказам последующих лет, да и по ответу на очень конкретно поставленный ему мною вопрос Василий Осипович сказал:
— Меня в это время (разговор идет о первых годах во МХАТе) учили так, что я плохо понимал суть дела. Я пытался понять существо,— но это была догматика. Мое прозрение
