Мои яблочные дни - Мелисса да Коста
А потом моя мать прилетела со своего острова. Реюньон. Именно там она решила поселиться, когда я доросла до того, чтобы стать независимой и жить одной. Похоже, она всегда об этом мечтала. Так что она появилась в доме Анны и Ришара через десять дней после похорон.
— Мне очень жаль, но это был первый рейс, которым я смогла вылететь.
Я не поняла, почему Анна предложила ей остановиться у них. Наверное, вообразила, что мне в это трудное время необходима мамина поддержка. Она ошибалась. Я так и не простила матери того, как она прохаживалась насчет Бенжамена.
«Ленивый хиппарь».
Я не простила ей того, что она отстранилась от меня на все время моей беременности. Думаю, я много чего так никогда ей и не простила, и ее отсутствие на похоронах окончательно закрепило мою обиду.
«Я помогу тебе восстановиться, дорогая моя».
Не знаю, как я вытерпела первые два дня. Наверное, все еще не пришла в себя. А на третий день, когда она посоветовала мне не затягивать с возвращением на работу, чтобы «взять себя в руки и не распускаться», я попросила ее уехать. А когда она возмутилась, Анна меня поддержала. Вечно буду благодарна ей за то, что избавила меня от этого. Назавтра мама отбыла обратно на свой остров, а я стала смотреть объявления в интернете. Ключевыми словами были «снять дом в сельской местности». Овернь оказалась среди первых результатов поиска. Я недолго раздумывала. Мне надо было срочно уехать. Я откликнулась на первое же предложение посмотреть дом, собрала чемодан и рванула сюда.
У Бенжамена не было ничего общего с ленивым хиппарем, какого представляла себе моя мать. Конечно, в его темных волосах оставались следы от дредов, с которыми он ходил в юности, они делали его особенным, и мне это нравилось. Мы познакомились в Доме молодежи и культуры в самом центре Лиона, он там работал. Бенжамен носил широкие джинсы и серьгу в ухе и легко сходился с людьми. Его не напрягало общение, неважно с кем. Он не был ни самодовольным, ни слишком болтливым — меня бы это оттолкнуло. Он просто был свободным, раскованным, естественным. И доброжелательным. Он работал воспитателем. Подростки называли его Бенджи. Он был — и навсегда остался — полной моей противоположностью. Высокий, темноволосый — а я маленькая блондинка. Приветливый и открытый — а я сдержанная и недоверчивая. Я работала в мэрии восьмого округа Лиона, и мы планировали устроить благотворительный ужин совместно с различными организациями: объединением прибрежных жителей, клубом пенсионеров, молодежью из Дома культуры. Вот я и договорилась о встрече с директором ДМК восьмого округа, чтобы рассказать о нашем проекте, а тот назначил своим представителем Бенжамена. Я никогда не бывала в таких учреждениях, и в тот день он сделал все, чтобы мне там понравилось. Он улыбался, предлагал мне кофе, от которого я три раза отказывалась, и пригласил после нашей встречи на музыкальную репетицию своих подопечных в соседней комнате. Он вовсе не пытался меня клеить, просто хотел, чтобы я — маленькая нервная блондинка в строгом костюме — немного расслабилась. Но я держала оборону, не отступала от проекта благотворительного ужина, а в ответ на его улыбки смущенно растягивала губы. Я не привыкла общаться с такими типами, как Бенжамен. Я была настороже. Он попросту не принадлежал к моему окружению.
Только после целого месяца посвященных этому проекту встреч ему удалось растопить лед, и между нами установились дружеские отношения. Вечером во время благотворительного ужина, среди запахов вареных овощей и под звуки рок-н-ролла шестидесятых из динамиков, ему каким-то чудом удалось увести меня за главный шатер. Мы пили пиво. Обстановка была праздничная. Когда он попытался меня поцеловать, я не сопротивлялась. В тот вечер я нашла свою половину, которой мне недоставало.
Несколько лет назад, в прежней своей жизни, я прочитала статью, в которой говорилось, что со временем люди перестали соблюдать траур и последствия этого оказались пагубными для них. Раньше траур длился неделями, а то и месяцами. Женщины одевались в черное, чтобы выразить свое горе, закрывали лицо длинной черной вуалью, и были запрещены любые украшения, за исключением сделанных из темного дерева. Мужчины прикрепляли к шляпе черную ленту или носили на рукаве черную повязку. Все развлечения отменялись, люди собирались семьей. Было время для того, чтобы врачевать свою боль, вспоминать, проститься как следует. А сегодня сразу после похорон должна возобновляться повседневная жизнь: работа, оплата счетов… У общества больше нет времени на траур.
Я с этим не справляюсь. Потому и уединилась в Оверни. Мне требуется время.
Мама потом много раз пыталась со мной связаться. Ее сообщения оставались на автоответчике, и я знала, что не стану их слушать. Должно быть, она хочет узнать, как у меня обстоят дела с возвращением на работу. Больше ей незачем мне звонить. В мэрии мне предложили уйти в отпуск за свой счет еще до того, как я успела об этом подумать. Наверное, испугались, что буду без конца брать больничные. Похоже, такое часто случается. Я согласилась уйти в отпуск без оплаты. Мне пока не нужны деньги.
Из-за бессонницы я едва держусь на ногах и почти все время лежу в спальне, закутавшись в одеяла. Смотрю в потолок. Глаза жжет. Мне необходимо поспать и чтобы кошмары оставили меня в покое. Я вижу на потолке пятно сырости. Наверное, где-то на чердаке протекает. Я даю пятну разрастись, заполнить все мое поле зрения, сделаться расплывчатым. И незаметно для себя засыпаю.
Просыпаюсь с приятным ощущением. Я чувствую, что проспала глубоким сном больше трех часов. Может быть, четыре. Не имею ни малейшего понятия: ходики я разбила, а мобильник из сумки не вытаскиваю. Сбрасываю плед на кровать и иду
