Старый чудак - Дмитрий Михайлович Холендро

шли по трапу мелкими стариковскими шажками.

— Я собираюсь тут поселиться, — сказал художник. — Нет ли у кого свободной комнаты?

Фелипа дёрнула отца за рукав.

Хосе поправил табак в трубочке пальцем, кривым, как дверной крючок, спросил:

— Ты моряк?

— Нет.

— Только и делаешь, что рисуешь?

— Да.

— Как же это так?

— Да уж так…

Хосе Молина засмеялся и закашлялся.

— Ну, тогда хорошо, если у тебя найдётся, чем платить за одну кровать… У нас с дочкой есть как раз кровать в пустой комнате… Не знаю, понравится ли тебе…

— Понравится.

Хосе Молина снова пыхнул дымом, ухмыльнулся и сказал:

— Ну и чудак!

Автомобиль на улочке

Его звали Эрнесто.

Целыми днями он стоял на набережной и рисовал. И грязные корабли, и лодки на реке. Но чаще всего людей. Грузчиков с мешками и корзинами, рыбаков с сетями и вёслами, прачек с их бельём и мокрыми руками. Никому он не давал переодеться, привести себя в порядок, как мечтал Селестино, а просто рисовал за работой, да и всё. Многие и не замечали, что он их рисует.

Устав, он приволакивал свою треногу в дом Хосе на Улочке. На облупленных каменных стенах первого этажа красовалась дощатая надстройка, которую лодочник соорудил своими руками, когда думал, что у него будет полный дом детей. Но в доме росла одна Фелипа. Её комната была наверху, рядом с той, которую сдали чудаку, за тонкой стенкой.

Наверх вела лестница, прямо со двора. Деревянная лестница с поворотом и площадкой, на которую выходили две двери. И два окошка по бокам лестницы смотрели во двор, на пыльную макушку деревца хакаранда, цветущего по весне такими же гроздьями, как у акации, только не белыми, а фиолетовыми. Деревцо подрастало вместе с Фелипой… В его непрочной, рябой тени прятались белые и красные гвоздики, гордость Фелипы. Она сама развела их.

Вечерами, когда тени от домов доползали до реки, жилец сидел на лестничной площадке и смотрел, как по Улочке шагали с работы его соседи. Они изредка перекидывались словцом, чаще молча курили. Смотрел, как женщины чистили рыбу во дворах — их было видно через заборы, как дети, гомоня и прыгая, выбегали на улицу, едва издалека начинал тренькать колокольчик хромого Бартоломе. Дети налетали на тележку с сахарной кукурузой, поднимая монетки в вытянутых руках.

Эрнесто стоял на балконе, а из окна своей комнаты во двор смотрела Фелипа.

— Твой Селестино совсем не похож на живого, — смеясь, сказала она однажды. — Ты нарисовал ему такие руки, будто он один может загрузить все корабли на свете.

Эрнесто пожал плечами и смущённо улыбнулся.

— А, по-моему, у него такие руки!

Бледные его губы, когда он улыбался, растягивались в тонкие полосочки. Фелипа засмеялась ещё громче.

— Он даже не может заработать себе на костюм! Думаешь, у него есть хороший пиджак?

Остановилась тележка, окружённая ватагой детей. Подпрыгивая всем телом на одной здоровой ноге, Бартоломе поднёс Фелипе кулёк кукурузы. Так уж повелось. При каждой встрече ей дарили кулёк. Чтобы везло в торговле!

— Бартоломе, — спросил его Эрнесто, — что ты будешь делать, когда вырастешь?

— Торговать кукурузой, сеньор.

Малыш позвонил в колокольчик над самым ухом чудака. Глаза его сняли. Колокольчик раззвенелся, Эрнесто непритворно зажал уши. Фелипа хохотала. Они и не заметили, как стих гомон на Улочке. Только перестав звонить, Бартоломе удивился непривычной тишине, повернулся и замер на лестнице:

— Какая машина! Смотрите!

Да, на Улочке стоял, сверкая лаком, чёрный легковой автомобиль. В один миг оставив тележку с кукурузой, его, как мухи кусок сахара, облепили мальчишки.

О, конечно, и сейчас уличный народ обступил бы такую машину тесным кольцом и долго рассматривал её, как музейную редкость. Подножки тянулись по бокам, прямые и широкие, как лавочки. Толстые никелированные спицы блестели в колёсах, точно у велосипеда. А на дверной стойке, возле руки водителя, висел большой изогнутый рожок с резиновой грушей.

Тогда на всё это смотрели как на чудо. Автомобиль ещё ни разу не приезжал на безвестную портовую Улочку.

— Эрнесто! — крикнул шофёр.

Им был рыжий молодой человек в модном пиджаке — именно таком, о каком мечтал Селестино, — в полоску. Ослепительная манжета белой рубахи показалась на крепкой волосатой руке, когда шофёр небрежно скомкал пальцами резиновую грушу.

Гу-у! Гу-у!.. — послышалось на всю Улочку.

Эрнесто стоял, опустив голову.

— Эй, беглец! — весело крикнул шофёр. — Складывай краски! Поехали домой!

Это был Луис, младший брат Эрнесто. Ещё в автомобиле сидела девушка, и Фелипа пожирала её глазами. Она видела только её светлую голову, всю в локонах, спадавших до плеч, как цветы хакаранда. Они золотились и подпрыгивали пружинисто, потому что девушка вертела головой, растерянно глядя на Эрнесто, на мальчишек, на хромого Бартоломе, который торопился к машине.

А Эрнесто стоял не шевелясь.

Девушка открыла дверцу и вышла из машины. Фелипа перестала хрустеть кукурузой. Никогда она не встречала такой девушки ни здесь, в порту, ни в центре города, куда редко, но всё же ездила. Никогда не видела такого белого платья, подхваченного под коленками кружевной оборкой. И серебряные туфельки были на девушке, точно она вышла из витрины самого дорогого магазина на Флориде. Честное слово! Фелипа завистливо вздохнула и опять принялась за кукурузу.

Из дворов вышли женщины, вытирая руки о фартуки, а иные — с ножами и рыбами в руках. И мужчины в накинутых на голые плечи куртках. Вся Улочка глазела на приезжих.

Девушка нерешительно остановилась у калитки.

— Мы за тобой.

— Я не вернусь, — ответил ей громко Эрнесто. — Уезжайте.

Девушка не выдержала и заплакала. Да, она хотела что-то сказать, но прикусила губу и заплакала. К ней быстро подошёл рыжий Луис, яростно хлопнув дверцей и растолкав мальчишек.

Эрнесто повернулся и ушёл в дом. Уезжайте! Вот это художник! Сбежал от молодой жены или невесты. Теперь-то всё стало понятно.

Рыжий взял девушку за руку и повёл по лестнице. Фелипа приготовилась рассмотреть их поближе, но из окна, над нею, высунулась голова отца с неизменной трубочкой.

Хосе Молина оглядел толпу у своей калитки, шлёпнул дочь по затылку и закрыл окно.

Ссора

Но из-за тонкой стенки доносились голоса.

Первым заговорил младший брат жильца, Луис, не сразу, а после того, наверно, как огляделся. Хотя что было разглядывать в той комнатке? Кровать? Плоский ящик с красками? Да, правда, картины! Эрнесто увешал ими все стены… И много листов валялось в углу, на полу.

— Скажи серьёзно, — начал Луис, — долго ты хочешь жить тут?

— Всю жизнь, — ответил Эрнесто.

— Кто