Санька - Виль Фролович Андреев
— Александр! А ну, слазь с чердака! Живо!
Голос у отца такой, что не ослушаешься. Вздохнув, Санька стал слазить. Косясь на него одним глазом, потихоньку возмущался петух:
— Кудак! Кудак! Кудак!
Так бы и швырнул в него чем-нибудь. Отец стоял посреди двора, заложив руки за спину, и наблюдал за сыном.
— Доигрались! — нахмурясь проговорил он. — Стыдно в глаза поглядеть! А ну, тащи, из чего стреляли!
Санька метнулся назад. Вспугнутый петух отпрянул к забору, подождал, пока Санька заберется повыше и, захлопав крыльями, прокричал свое кукареку.
Под навесом стоял большой чурбан, на котором обычно кололи дрова. Отец указал на него и приказал.
— Клади! Так! Бери колун! Бери, бери! А теперь руби. Ну, чего ждешь?
Жалко рубить. Да и пистоль совсем не его, чужой. Да разве сейчас об этом скажешь? Санька взмахнул топором, и вскоре от гладенького медного дула и кривой рукоятки осталась искореженная загогулина.
— Так-то лучше, — миролюбиво проговорил отец. — А теперь марш в избу!
Наказание было неотвратимо. Но Санька внезапно понял, что если сейчас отец побьет его, то с этим навсегда исчезнет все то хорошее, что было между ними. Потом уж Саньке с отцом никогда не будет так хорошо, как раньше. Никогда!
Совершенно убитый вошел в избу, прислонился к печи, отвернувшись, чтобы ничего не видеть. Проскрипев половицами, отец прошел к окну. Краем глаз Санька видел, что мать делает отцу какие-то знаки, а может и не делает, всего лишь собирает на стол.
Пододвинув к столу табурет, отец сел и негромко позвал:
— Будет бычиться-то. Иди обедать.
У Саньки отлегло от сердца и он оглянулся.
— Иди, иди, — повторил отец. — Бить не буду. Хотел для науки, да наука-то эта слишком жестокая. Рука не поднимается.
Санька благодарно взглянул на отца и, все еще робея, подсел к столу.
— Однако, — снова заговорил отец, — безнаказанным тебя оставить тоже нельзя. Так?
Санька утвердительно кивнул головой.
— Вот давай и договоримся заранее. Как по-твоему, три дня под домашним арестом просидеть достаточно?
— Да, — потупясь, ответил Санька.
— Значит решено.
* * *
Не простое это дело отбывать наказание дома. Санька изо всех сил старался не думать об улице, пробовал заняться какой-нибудь игрой, но ничего не шло на ум, все время прислушивался к звукам, доносящимся через раскрытое окно, так и тянуло поглядеть на яркое солнце, на лес, на сверкающую сквозь заросли кустарников реку. Пробовал ногтем ковырять на подоконнике краску, но это скоро надоело. Тогда стал раскачиваться на табуретке.
— Стук-стук, — постукивали ножки. — Стук-стук.
— Перестань! — недовольно проворчала мать. — Что это еще за игра!
Стало совсем скучно. Но вот мать вышла из избы, и Санька, обрадовавшись, принялся снова раскачиваться на табуретке. Но такого удовольствия уже не было. Подошел к окну, уперся локтями в подоконник. На улице хорошо. Стрекочут и стрекочут кузнечики. В синем небе, почти неподвижные, белеют клубастые облака. На них невозможно глядеть — ослепляют. По зеленой траве важно разгуливают гуси. Им что? Заберутся сейчас в воду и примутся нырять, только островерхие белые хвосты да красные ноги над водой. Эх, искупаться бы!
Мишка появился неожиданно. Зашуршала на завалинке земля, потом за подоконник вцепилась рука, а уж за ней появилась кудлатая голова.
— Ты один? — прошептал Мишка, вытягивая шею, чтобы заглянуть в комнату.
Санька кивнул головой.
— Попало?
— Нет, — тихонько ответил Санька, и ему стало стыдно. Мишку вот отец отлупил, а его нет.
— Что так? — удивился Мишка. — А мне досталось на орехи. Вся спина в полосах. Вон, гляди.
Он завернул рубаху. Через всю спину багровели яркие фиолетово-красные полосы. Смотреть жутко.
— Больно? — сочувственно спросил Санька.
— Ерунда! — хвастливо ответил Мишка. — Хуже бывало. Это что! А ты чего надутый сидишь? Айда купаться?
— Нельзя, — покачал головой Санька. — Всю неделю сидеть дома наказано.
— Неделю? И ты будешь сидеть? Вот балда! Идем! Подумаешь, попадет еще раз и все.
— Не, — тихо ответил Санька. — Я так не могу. Вот если бы побили, тогда может и ушел. Назло.
— Ну и сиди! Кисельная принцесса, — обозлился Мишка. — А я вот убег и будь здоров! Ищи меня! Приду к ночи и ладно. Не убьют!
Многое поражало Саньку в поступках друга. Вот, например, наказания. За любую провинность с Мишки снимают шкуру, избивают зверски, а ему хоть бы что, зарабатывает еще. Не больно ему, что ли? Или привык? Смог ли бы привыкнуть к такому Санька? Он нарисовал в воображении багровые полосы на Мишкиной спине, и дрожь пробежала по телу. Нет, не смог бы.
После ухода Мишки стало совсем скучно. Звуки, доносящиеся с улицы, не давали покоя. Чтобы ничего не видеть и не слышать, Санька забрался на кровать и спрятал голову под подушку. Звуки ослабли, но стало трудно дышать. Пришлось приподнять один край подушки. Получилось что-то вроде пещеры. Возле лица темно, а там далеко-далеко пробивается свет. Точь-в-точь как в сказке. В какой же? Но сколько ни думал, вспомнить не мог. Ну и не надо, решил он, — вот возьму сейчас и сам сказку придумаю. Например так: жили-были старик со старухой. У них было три сына. Три? А зачем три? Один! Иван-царевич! Иван-царевич? Это у старика-то со старухой? Вот так придумал! Ха-ха-ха! Да у них был просто Иванушка. Не дурачок, конечно, а так Иванушка и все… А, может, лучше все-таки царевич? Жил-был?.. Или в некотором царстве?.. Ой, как надоели эти царства-государства. Как будто иначе и нельзя. Лучше будет так. Призвал к себе отец своего сына Ивана и говорит… Что же он ему говорит? Ага! «Иван, — говорит отец. — Дошел до меня слух, что за семью морями, за семью горами, в пещере Краса Ненаглядная цепью железной к скале прикована. Бери-ка меч-кладенец, доспехи богатырские… (Вот бы мне богатырем вырасти!) Да отправляйся выручать…»
Только от кого же? Про Змея-Горыныча и Кащея и так сказок много придумано. Пускай это будет Зверь пещерный.
«Отправляйся, значит, выручать Красу Ненаглядную от Зверя пещерного». Одел на себя Иван доспехи богатырские, вскочил на коня буланого и поскакал разыскивать ту гору, под которой пещера прокопана…
Эх, надо бы сегодня же Мишке эту сказку рассказать! Он ни за что не поверит, что ее я сам придумал. Ну и пусть не верит, а только я все равно ему расскажу.
«Скачет конь через леса дремучие, через реки кипучие и вдруг видит Иван…»
Нет, не так.
«День прошел, ночь настала. В темноте перестукивает копытами конь, раздвигает широкой грудью кусты-кустарники, и чудятся Ивану где-то
