Гроб - Арно Штробель
Менкхофф сообщил также о предполагаемом времени смерти — по предварительной оценке судебного медика, скорее всего, в ночь исчезновения — и коротко изложил результаты допроса мужа. Тот крепко спал и обнаружил пропажу жены лишь утром.
Наконец Менкхофф выключил проектор и закрыл ноутбук.
— Жестокость, с которой действовал преступник — или преступники, — неизбежно вызовет колоссальный медийный ажиотаж. Думаю, в этом мы все единодушны. С этого момента мы под лупой общественного внимания и бульварной прессы, и цена ошибки слишком высока. Жду от каждого полной отдачи. Спасибо, на сегодня всё.
— Тогда остаётся надеяться, что пресса не примется откапывать старые скелеты, правда, Бернд? — бросил Ридель, поднимаясь со стула.
ГЛАВА 06.
Он открыл глаза и, как всегда, проснулся мгновенно — точно кто-то щёлкнул выключателем. Быстрый взгляд на часы: немногим больше четырёх ночи. Разум не медлил ни секунды — тут же принялся выдавать образы: мрачные картины, причудливые конструкции, свидетельства бездонной ненависти, пронизывавшей всё его существо подобно раскалённой лаве, которой тесно в жерле вулкана.
Он рывком поднялся, яростными, лихорадочными движениями стянул с себя футболку и трусы. Ничего не должно касаться кожи. Это неправильно. Руки грубо заскользили по телу, на мгновение задерживаясь то тут, то там, продолжая своё движение по этой грязной плоти, которую он так ненавидел.
Ему было жарко, но тело начало дрожать. Он опустил руки и просто стоял, перенося вибрирующие спазмы, судорогами проходившие сквозь мышцы. Потом отпустило. Он успокоился. Прислушался к собственному дыханию.
Снова возникло её лицо. Собачья паника в глазах.
«Тот, кто боится, не способен встретиться с жизнью лицом к лицу», — сказал он ей тогда, но она не поняла. Он дал ещё одну подсказку:
«Страх превращает людей в грязных, мелких лжецов».
Но она по-прежнему смотрела на него безумным взглядом, паника дрожала в расширенных зрачках. Он снова услышал её крики — и увидел свою руку, надвигающуюся на её лицо, превращающую крики в булькающий стон, который он загнал ей обратно в глотку. Она была труслива и даже не осознавала этого — он чувствовал это с полной ясностью. Слишком глупа, чтобы понять.
«Наказание — горько-сладкая сестра познания», — произнёс он тогда, давая ещё одну подсказку. — «Оно необходимо. Это единственный верный способ уберечь общество от разложения».
Потом он запер её. И знал, что поступил правильно. Поняла ли она наконец?
Он ещё долго стоял неподвижно в темноте, вслушиваясь в голос, который вдруг снова зазвучал у него в голове.
Голос рассказывал ему о невообразимо страшных вещах.
ГЛАВА 07.
Глядя на своё отражение в зеркале, Ева ощущала, будто смотрит в лицо чужой женщине. Облегчение от того, что кошмар не повторился, было почти сразу поглощено ужасом от собственного вида. Глаза словно не желали открываться до конца — смотрели тускло из глубоких, тёмных впадин. Кожа казалась бледной и дряблой, а когда она провела кончиками пальцев по щекам, то заметила, что пальцы дрожат.
Ева и прежде нередко просыпалась совершенно разбитой, проспав восемь, а то и девять часов. Но такого опустошения — и такого изможденного отражения — она не помнила давно.
Она разделась и встала под душ. Выкрутила кран на самую горячую воду, какую только могла вытерпеть. Жжение на коже было почти приятным — словно тело нехотя, по принуждению возвращалось к жизни.
Переодевшись и высушив короткие каштановые волосы, она сварила третью за утро чашку кофе и поставила её на кухонный стол. Потом вышла в прихожую — достать газету из почтового ящика — и по дороге задумалась: не позвонить ли Вибке?
Было без нескольких минут восемь. В это время Вибке обычно уже мчалась куда-то по делам. Она работала риелтором, и первые просмотры, как правило, назначала спозаранку.
Не так уж много людей Ева могла выносить рядом с собой. Она избегала компаний и вечеринок и вела крайне замкнутую жизнь. Вибке была единственной, кого она называла подругой, — хотя виделись они лишь от случая к случаю. Познакомились они всего два года назад на конном дворе, но уже с первой минуты Ева почему-то почувствовала: этой светловолосой женщине с открытой улыбкой можно доверять. В голубых глазах Вибке жила какая-то трудно объяснимая теплота — не наигранная, не поверхностная, а настоящая.
Вибке тоже знала о ней далеко не всё. И всё же Ева рассказала ей больше, чем кому-либо другому. Довольно рано она призналась подруге в своей забывчивости: иногда она просто не могла вспомнить, зачем куда-то пошла или как туда добралась. Или собиралась что-то сделать, а потом обнаруживала, что так и не сделала, — причём без малейшего представления о причине. Возможно, это был своего рода тест — в тайном расчёте, что новая знакомая быстро от неё отвернётся. Но Вибке, напротив, расспросила подробнее и заверила, что не считает её ни сумасшедшей, ни лгуньей. Конечно, она посоветовала обратиться к врачу — но когда Ева ясно дала понять, что это исключено, Вибке приняла её позицию без лишних слов.
Вибке можно было рассказать и про этот сон, и про странные травмы — не опасаясь, что та немедленно потащит её к психиатру. Да, поговорить с ней — это было бы хорошо. Может, у неё найдётся какое-то объяснение? Может, существует нечто настолько очевидное, что самой Еве просто не приходит в голову?
Вернувшись на кухню, она положила всё ещё сложенную газету на стол и принялась искать один из мобильных телефонов, вечно разбросанных по всей квартире. Один обнаружился на полке рядом с холодильником. Она дозвонилась до подруги: та как раз ехала на первый утренний просмотр, который должен был занять около получаса. После этого, объяснила Вибке, у неё будет полтора свободных часа до следующего показа — вполне достаточно, чтобы заскочить к Еве в Мариенбург на кофе.
Когда Ева положила трубку, внутри что-то слегка отпустило. Конечно, Вибке вряд ли найдёт настоящее объяснение. Но уже сама возможность рассказать —
