Деревня - Арно Штробель
— Хорошо. На этом всё.
Бастиан покачал головой и отложил телефон. Они дружили уже давно, но разговоры — особенно телефонные — с Сафи всякий раз оставались испытанием. Скорее всего, они проговорили ровно пять минут, секунда в секунду, когда тот положил трубку.
Бастиан задумался, как полиция отнесётся к тому, что он начнёт искать Анну сам. В восторг они, конечно, не придут. Но кто вправе запретить ему съездить во Фрундов и осмотреться на месте? В конце концов, он работал в газете, а значит, расследование было частью его ремесла.
Хорошо, что Сафи поедет с ним.
Бастиан не был трусом, но дело вполне могло оказаться опасным. И всё же одного сознания, что он будет не один, уже хватало, чтобы стало легче.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 04.
Сафи ждал у четырехэтажного дома, скрестив на груди руки, когда Бастиан наконец подъехал — с опозданием на несколько минут. Между его ног на асфальте стояла черная спортивная сумка.
Сумка была набита так туго, что Бастиан невольно задумался, что именно его друг потащил с собой.
— Опоздал, — сказал Сафи вместо приветствия, забрасывая сумку на заднее сиденье «Гольфа» и устраиваясь в машине. — На шесть с половиной минут.
— Знаю. Извини. — Бастиан включил передачу и тронулся с места.
— Пятьдесят четыре машины.
— Что?
— Пятьдесят четыре машины проехали мимо меня с того момента, когда ты должен был быть здесь.
— Я же извинился.
— Да. А я просто уточнил, что пятьдесят четыре машины успели раньше тебя. Насколько вообще велик этот ваш Фрундов?
— Не особенно. Тысяча триста жителей.
— Тысяча триста, — повторил Сафи. — Если там есть несколько многоквартирных домов, выйдет примерно двести пятьдесят домов в целом. Если учесть, что человек, удерживающий Анну, едва ли позволит ей открыть дверь, когда ты позвонишь, а скорее всего, держит ее взаперти… Вероятность найти Анну — примерно двести тысяч к одному.
Бастиан покосился на него и только пожал плечами.
— Все равно придется попытаться.
До Фрундова они добирались около полутора часов.
Поначалу еще строили догадки: что могло случиться с Анной, что они станут делать на месте. Но где-то на середине пути Сафи заметил, что навстречу им попадается подозрительно много белых машин, и объявил Бастиану, что было бы крайне интересно подсчитать, в какой федеральной земле зарегистрировано больше всего белых автомобилей.
Резким движением он отстегнул ремень, развернулся на сиденье против хода машины и принялся рыться в спортивной сумке. Когда он снова сел прямо и пристегнулся, в руках у него уже были блокнот формата A4 и ручка.
— И что ты собираешься делать? — спросил Бастиан, хотя и без того догадывался. Он слишком давно знал Сафи.
— Статистику. Статистику белых машин.
С раскрытым блокнотом на коленях и ручкой наготове Сафи уставился вперед. Бастиан знал: теперь с ним можно не разговаривать. До тех пор, пока блокнот не захлопнется, ответа не будет.
Поэтому он сосредоточился на почти пустой проселочной дороге — унылой до одури. По обе стороны тянулись блеклые луга и поля, лишь изредка прерываемые одинокими домами, фермерскими дворами или редкими купами деревьев.
А потом снова начиналась плоская, открытая земля.
Время от времени они проезжали деревушки — обычно просто горстку бурых частных домов. Иногда на глаза попадалось большое полуразрушенное строение, которое еще во времена ГДР, должно быть, принадлежало сельскохозяйственному производственному кооперативу.
Подгнившие деревянные ворота косо висели на петлях. Грязные островки краски напоминали о когда-то светлой окраске. Несколько ржавых металлических труб, перекошенных ветром, торчали из крыши низкого здания. Стекла маленьких окон либо помутнели, либо были выбиты.
Все вокруг казалось выцветшим, бескровным, безжизненным. Грязно-серое небо довершало это впечатление.
Бастиан заставил себя отвернуться мыслями от этой вязкой монотонности камня, деревьев и полей, которые возникали по сторонам дороги и тут же исчезали.
Мысли снова вернулись к Анне. Он почувствовал, как одна только мысль о ней отзывается внутри, и невольно прислушался к себе.
Чувство утраты, многократно усиленное страхом за бывшую девушку, наваливалось на грудь и мешало дышать. Бастиан чуть приоткрыл боковое окно. Воздух, ворвавшийся в салон, принес мимолетное облегчение.
Он подумал, что в этот день впервые за долгое время снова вспомнил родителей.
Женщину и мужчину, о которых у него почти не осталось подлинных воспоминаний, — лишь несколько блеклых сцен, бессвязных вспышек. Без чувства. Смутные образы, далекие до нереальности, словно кадры из фильма, который он видел когда-то в детстве.
Но были и настоящие изображения: двенадцать фотографий, местами уже пожелтевших. Единственное наследство, оставшееся от родителей.
Больше — ничего. Ни вещей. Ни украшений. Ни денег. Он не знал, что стало тогда с остальными их пожитками. Скорее всего, все досталось бабушке.
Ему было безразлично.
Он мысленно перебрал фотографии одну за другой. Бастиан-младенец на руках у отца. Бастиан с матерью на детской площадке — тогда ему, наверное, было года три. Отец и мать вдвоем, где-то у фонтана, под слепящим солнцем, улыбаются в объектив.
Каждый раз, глядя на этот снимок, Бастиан задавался одним и тем же вопросом: кто его сделал? Наверное, случайный прохожий, которого они попросили.
Была и другая фотография: отец сидит за письменным столом в редакции, рукава белой рубашки закатаны, галстук ослаблен, в пепельнице перед ним дымится сигарета. Рядом со старомодным монитором из ранней компьютерной эпохи лежит закрытая книга в светло-коричневом кожаном переплете.
По другую сторону стола высились кипы документов, между ними — газетные вырезки.
Сколько раз он держал в руках эту фотографию и всматривался в нее? Сто? Тысячу? Во всяком случае, достаточно, чтобы знать наизусть каждую мелочь.
Хорст Таннер. Хороший, надежный журналист.
Именно так сказал Герхард Фогельбуш, тогдашний издатель и начальник его отца, когда Бастиан пришел к нему, чтобы узнать больше об этом человеке на снимке. Это было несколько лет назад. Тогда Бастиану только исполнилось девятнадцать.
Он слушал, затаив дыхание, пожилого человека — тому было уже под семьдесят, — когда тот рассказывал, что в последние недели перед смертью его отец занимался по-настоящему большим делом. Что это было за дело, он и сам не знал: давно с ним не виделся, потому что Хорст где-то работал под прикрытием. Но если Хорст Таннер говорил, что дело крупное, значит, так оно и было.
Отец Бастиана, продолжал тот человек, во многом был своеобразен, временами труден, порой просто странен, но
