Чародей смерти - Винсент Клиш
Дверь была лишь прикрыта.
— Заходи! — крикнула Мадам из ванной.
Руфус вошёл, помедлив, и огляделся в прихожей. Судя по всему, здесь давно не убирали и не мыли. Повсюду стояли полупустые стаканы и чашки, валялись пепельницы с окурками.
— Проходи в гостиную, я сейчас! — крикнула Мадам.
Комната была просторной — типичный берлинский старый дом. Высокие стены с лепниной, с потолка свисала роскошная люстра, освещавшая потёртый обеденный стол.
Руфус не сразу сел. Сначала он с интересом огляделся, рассмотрел множество мелких украшений, которые Мадам собирала годами, и даже узнал некоторых артистов, с которыми она была сфотографирована. Боль в спине была максимум на четвёрку. Лишь когда из ванной стали доноситься более громкие звуки, он сел за стол. Его взгляд упал на стопку писем, которую Мадам ещё вчера держала в прихожей. Теперь она лежала аккуратно разложенной на столе.
— Счета, напоминания об оплате, исполнительные листы, — сказала Мадам, выйдя из ванной. — Банк больше не идёт навстречу.
Руфус сидел к ней спиной, но по тону её голоса сразу понял: что-то изменилось. Он обернулся.
Мадам выглядела печально. На ней не было привычного пышного платья и яркого макияжа — только кимоно и бледная помада.
— Шоу закончено. Что тут скажешь? — сказала она. — Я долго закрывала на это глаза. Но теперь всё: Mes Amis закрывается.
Руфус не знал, что сказать. Как ни была Мадам ему близка, сейчас она казалась ему чужой, когда села рядом и взяла в руки несколько писем.
— Я уже много лет каждый месяц работаю в убыток, — сказала она.
— Но твоё шоу ведь…
— …катастрофа. Не пойми меня неправильно: я люблю своих артистов. Я люблю варьете. Но я не глупая. Я слышу, как зрители шепчутся. В каждом антракте, после каждого представления. Я стою у бара и вижу по их лицам, что им не понравилось. Янис прав.
Руфус задумался.
— Зрители ведь должны чувствовать, что ты всё это делаешь для них, — сказал он.
Мадам покачала головой.
— Ах, дарлинг… Ты же знаешь, что это не так. Я делаю это для себя. Mes Amis — моя маленькая вселенная. Моя планета, где я могу быть собой. Не стыдясь и не выслушивая оскорблений.
— И сколько долгов? — спросил Руфус.
— Забудь. Нет шансов.
Она отодвинула письма, собралась с силами и после короткой паузы произнесла слова, которые надеялась никогда не произносить:
— Сегодня вечером — последнее шоу.
Руфус поймал себя на том, что испытывает к постаревшей Мадам, сидящей перед ним, сочувствие — чувство, которое испытывал крайне редко.
— Остальные уже знают? — спросил он.
— Нет. И не должны. Я хочу, чтобы это было обычное представление. Без слёз, без утешений. В последний раз я хочу стоять в свете рампы, прежде чем он погаснет навсегда.
Мадам коротко рассмеялась — в этом смехе слышались слёзы.
— Но варьете — это твоя жизнь, — сказал Руфус. — Что с тобой будет без Mes Amis?
— Об этом я не беспокоюсь. Я готовилась к этому годами, — ответила она.
Она встала, подошла к старинному секретеру, открыла его, взяла несколько документов, собранных за последние дни, и положила перед Руфусом на стол.
— Я беспокоюсь о тебе, — сказала она.
По его лицу было видно, что он не понимает. Мадам отвернулась и вернулась в ванную.
— Когда я два года назад хотела пригласить тебя в своё шоу, ты отказался, потому что уже был ангажирован в Касселе, — продолжила она из-за приоткрытой двери ванной. — Я это помнила. Потому что тогда было кое-что, из-за чего я о тебе подумала.
— О чём ты? — спросил Руфус, бегло просматривая документы.
— Я вскоре снова услышала о Касселе. В новостях, — сказала Мадам. — Об убийстве той молодой женщины.
Руфус насторожился. Боль в спине резко усилилась — до шести. Дыхание и пульс участились. Он наугад схватил один из документов и наткнулся на распечатку газетной статьи, в которой речь шла об одной из его ассистенток.
— Теперь ты в Берлине. И что я вскоре читаю в газете? Снова мёртвая женщина. На этот раз в Берлине. Тот же преступник.
Руфус понял. Всё, что лежало перед ним, — статьи о его преступлениях и доказательства того, что он в каждом случае находился в соответствующем городе во время убийства. Без исключений.
Он ещё раз огляделся. Пока Мадам всё ещё была в ванной, его взгляд скользнул по тяжёлому посеребрённому слону. Руфус взял его и тихо подошёл к двери ванной.
— Что ты… — начал он, но Мадам его перебила:
— Тсс.
Дверь ванной открылась.
Руфуса пронзил страх. Перед ним словно стоял призрак.
— Что…? — выдавил он, всё ещё держа слона в руке.
— Всё в порядке, — прозвучал ответ.
Это была уже не Мадам. В дверном проёме стоял мужчина с опущенными плечами и пустым взглядом — в слишком широких джинсах и выцветшей рубашке. Ойген Зерковиц. Давно уже Мадам не показывалась никому в своём мужском облике. Коротко остриженный венец седых волос обрамлял лысину, а кожа была заметно испорчена следами грима, который он слишком долго и слишком густо наносил.
— Что, хочешь меня теперь убить? — спросил Ойген, кивнув на слона.
Руфус колебался. Он никогда не убивал мужчин.
— Думаю, нет, — ответил он наконец и после короткого колебания поставил слона на пол.
— Хорошо, тогда я сейчас приготовлю нам чай, — сказал Ойген и прошёл мимо него на кухню.
Он поставил старый чайник и достал чашки из шкафа, когда в дверях появился Руфус.
— Они меня ненавидели. Все, — тихо сказал он.
Ойген не посмотрел на него. Он спокойно продолжал готовить чай.
— Я тоже долго так думал, — ответил он. — И, возможно, даже был прав. Ты в детстве не чувствовал, будто тебя высадили на чужой планете?
Руфус слегка кивнул; Ойген заметил это краем глаза.
— Неважно, толстый ты или мальчик, который хочет быть девочкой. Если ты другой, ты всегда один. И в какой-то момент начинаешь ненавидеть себя. Но потом больше не хочешь этого, потому что это тебя уничтожит. И тогда направляешь свою ненависть на других.
— Они делали вид, что находят меня интересным, — сказал Руфус. — Потому что я больше не был толстым. И потому что мог их очаровать.
— Они бы полюбили тебя и толстым. Почему ты им не поверил? — спросил Ойген, расставляя всё необходимое на поднос.
— Они смеялись, замечали меня, разговаривали со
