Гроб - Арно Штробель
— Я не понимаю, зачем мне снова к вам приходить, доктор Ляйенберг.
— Потому что вы до сих пор ничего мне не рассказали о том, что вас мучает. О кошмарах, например.
— Это скоро пройдёт.
Ева слышала, как неубедительно это звучит, и постаралась придать голосу твёрдости.
— Думаю, всё связано с этой ужасной историей с Инге.
Ляйенберг помолчал, потом сказал:
— Но дело ведь не только в снах, Ева. А гроб? А травмы?
Сердце у неё дёрнулось и застучало резче.
— Откуда вы знаете? Вам рассказала Вибке?
Он посмотрел на неё — с удивлением, которое казалось вполне искренним.
— Да, Вибке мне рассказала. Но только потому, что она очень вас любит и сильно за вас тревожится. Ей нужно было объяснить, почему я должен срочно освободить для вас время. Когда она упомянула подругу с кошмарами, я сказал: многие люди страдают от этого, особенно в стрессовых ситуациях — это вполне нормально. Тогда ей пришлось рассказать о травмах, чтобы я понял: случай особый.
— Она рассказала постороннему человеку то, что я доверила ей под строжайшим секретом, хотя я специально просила молчать? Это… Я… я…
Взгляд затуманился, по щекам покатились слёзы. Ева закрыла лицо ладонями.
— Прошу вас не забывать: я врач, — произнёс Ляйенберг, и голос его стал мягким. — Вибке обратилась ко мне только потому, что хотела вам помочь.
Ева опустила руки. Она наверняка выглядела сейчас зарёванной, но ей было безразлично.
— Помочь мне? Это оправдывает предательство?
— Если основания для тревоги достаточно серьёзны — да.
Ева решительно покачала головой.
— Нет. Я так не считаю. Простите.
Ляйенберг оставался совершенно невозмутим — лицо открытое, голос ровный. Он отпил кофе и поставил чашку.
— Но если отвлечься от того, кто именно мне всё рассказал, — проблема никуда не делась. Зачем терпеть это в одиночку? Не думаете, что стоит хотя бы попробовать поговорить со мной? Кто знает — возможно, я действительно смогу помочь. А если нет — что вы теряете? Я ведь и так уже всё знаю…
Долгая пауза.
— Что именно вам рассказала Вибке? — наконец спросила Ева.
Ляйенберг ответил почти без промедления:
— Она сказала, что вам снится: вы просыпаетесь в гробу — заживо погребённая. Пытаетесь выбраться, но не можете. А потом внезапно оказываетесь в собственной постели — и тело всё в синяках и ссадинах.
Ева отпила кофе и поморщилась — он успел остыть, горчил.
— А что насчёт лунатизма?
— Что вы имеете в виду?
— Может ли быть, что я хожу во сне — пока мне снится этот гроб? Что отчаянно пытаюсь выбраться, убежать — и при этом натыкаюсь на всё подряд?
Психиатр покачал головой.
— Крайне маловероятно. Лунатизм происходит исключительно в фазе глубокого сна. Сновидения — это поверхностный сон. К тому же после пробуждения человек совершенно не помнит, что делал во время снохождения. Иными словами, лунатизм никогда не является буквальным воплощением сна в действия. В вашем случае — воплощением желания вырваться из заточения. Нет, я в это не верю.
Он сделал паузу.
— Хотя, конечно, это не исключает другого варианта: сначала вы действительно ходите во сне, получаете травмы, а уже потом — возможно, несколько часов спустя — вам снится этот кошмар. Вы раньше лунатили?
— Да, кажется, было. Но как это может совмещаться по времени? Я ведь просыпаюсь мгновенно. Только что была в гробу — и вот уже не сплю.
— Вам лишь кажется, что мгновенно. Между этими двумя моментами теоретически могут проходить часы.
Ева обдумала это и ухватилась за услышанное — как утопающий хватается за соломинку. Объяснение было хотя бы отчасти правдоподобным. И главное — оно позволяло думать, что с рассудком у неё всё в порядке.
— Да, — сказала она. — Возможно, именно так всё и есть.
Ляйенберг кивнул, но тут же вскинул руку — словно предостерегая от преждевременных выводов.
— Пока это лишь смутная гипотеза, которая вам мало чем поможет. И провалы в памяти, о которых вы вскользь упоминали, она вряд ли объяснит. Поэтому крайне важно, чтобы вы снова пришли ко мне. Мы справимся с этим только в том случае, если точно поймём: что именно происходит — и откуда это взялось.
Ева встала, подошла к окну и опёрлась о кухонную столешницу, скрестив руки, — глядя сквозь стекло на мокрую улицу.
— Хорошо. Когда? — произнесла она почти в стекло.
Позади скрипнул стул, послышались шаги. Она не обернулась — даже когда почувствовала, что он стоит совсем близко.
— Я рад, что вы согласились. Это правильное решение. Завтра утром? Снова в восемь?
— Да. Хорошо.
Ева так и не шелохнулась. Близость Ляйенберга за спиной действовала странно — не пугала, но давила.
— Тогда до завтра.
Шаги удалились. Входная дверь тихо закрылась. А ещё мгновение спустя Ева уже сидела на диване в гостиной, уставившись на часы на противоположной стене. Она не заметила, как вышла из кухни. Всё происходящее задевало её куда сильнее, чем она готова была признать.
Она надеялась, что доктор Ляйенберг сможет помочь. Но — чем? Что он мог открыть ей такого, чего она сама не знала?
Что женщина, на которой отец женился, когда Ева была ещё почти младенцем, была холодной и бесчувственной — и тепло своё отдавала лишь родной дочери Инге?
Что Ева с самого детства каждым днём ощущала: она — не её дочь?
Что потом у этой холодной женщины родился сын — которого она не хотела и при каждом удобном случае давала ему это понять? Даже когда маленький Мануэль тянул к ней пухлые ручки, она кричала и отбрасывала эти ручки прочь. Тогда Ева подходила и брала его к себе — хотя сама была едва ли выше него ростом.
Она вспоминала вечера, как сидела в углу детской комнаты, прижавшись к шкафу, и зажимала ладонями уши — чтобы не слышать криков Мануэля из-за стены. И ударов. Снова и снова — по его маленькому голому телу.
А отец? Что делал отец?
Брал ключи — и уходил. Возвращался глубокой ночью.
Да. Её отец был трусом.
Ева усилием воли вернула себя в настоящее. Ей нужна горячая ванна.
