Приключения Мартина Хьюитта - Артур Моррисон

он принялся расспрашивать о моих религиозных чувствах. Мистер Хьюитт, каких бы религиозных взглядов я не придерживалась, я не тот человек, что сможет выслушивать лекции от молодежи, да еще низшего класса. И я быстро дала ему это понять. Но он был стойким и продолжил выпытывать у меня, могу ли сходить в некую церковь, которую он именовал «Скинией». Я спросила кто в ней пастор. Он ответил, что он сам. Я спросила о количестве его паствы, и он напыщенно ответил – пять! Я невозмутимо поинтересовалась почему столь малая группа не может посещать обычную церковь, или на худой конец, присоединиться к какой-нибудь приличной неортодоксальной общине. И тогда он взорвался; стал безумен как шляпник. Разразившись бессвязной речью, он принялся говорить о множестве всего – как я смогла разобрать там было и о женщине с луны, унесенной в пустыню на крыльях орла. Он был столь одержим, что на какое-то время даже перестал казаться нелепым. Его тирада была столь серьезна. Но вскоре я оборвала ее. С такими людьми лучше быть строгой – это единственный способ привести их в чувство.

– Рубен Пеннер, умолкните! – велела я. – Ваша мать была очень порядочна, хоть и полубезумна из-за суеверий, а вы еще хуже ее. Только представьте взрослого человека вашего возраста, который просит меня покинуть мою церковь и присоединиться к группе из пяти дураков, чтобы вы вещали мне о женщине на луне! Убирайтесь в свою лавку, и ходите в церковь или часовню как здравомыслящий человек! Убирайтесь и не валяйте дурака; больше ни слова от вас слышать не хочу!

Когда я говорю таким тоном, меня обычно слушаются, вот и Пеннер ушел, не сказав больше ни слова. Месяц или полтора я не видела его, но затем он пришел и заговорил со мной, когда я срезала розы в саду. На этот раз он начал разговор более благоразумно.

«Миссис Мэллетт, – сказал он, – вы обладаете священной реликвией».

«Обладаю, – ответила я. – Она досталась мне от двоюродного дедушки Джозефа. И что?»

«Ну, – промямлил он, – я должен спросить вас, готовы ли вы расстаться с ней»

«Что? – спросила я, обронив ножницы. – Продать ее?»

«Ну, да», – ответил он, напустив на себя как можно более дерзкий вид.

Мысль о продаже дядюшкиной табакерки едва не лишила меня дара речи.

«Что? – повторила я. – Продать ее? Продать? Это было бы святотатством!»

Когда я сказала это его лицо просветлело, и он ответил:

«Да, конечно это так. Я и сам так считаю, мэм; но мне казалось, что вы мыслите иначе. В данном случае, мэм, не будучи верующей, вы сочли бы благочестивым поступком преподнести ее в дар моей маленькой скинии, где ее оценили бы должным образом. Она принадлежала моей матери...»

Он ничего не добился. Я не из тех, над кем можно шутить, и я при помощи корзинки выгнала его из сада. Я была так взбешена, что едва помню свои действия. С меня хватало и одного только предположения будто я должна продать зеленщику табакерку дядюшки Джозефа; просьба подарить ее «Скинии» была еще хуже. Но утверждение якобы табакерка принадлежала его матери… мистер Хьюитт, не знаю какое это производит впечатление на вас, но мне это показалось ужасающим оскорблением.

– Шокирующе! Конечно, шокирующе! – сказал Хьюитт, которому показалось что клиентка ждет от него каких-то слов. – И он еще обозвал вас неверующей. Но что последовало в дальнейшем?

– После этого он постарался более не беспокоить меня самолично; но поступили эти жалкие анонимки, намекающие будто я ужасно грешу, сохраняя при себе собственное имущество. Но письма меня не особо беспокоили. Поначалу я сжигала их, но заметив, что за мной следят, я стала сохранять их.

– Очень разумно, – ответил Хьюитт. – Но расскажите насчет писем. Почти все они написаны одним и тем же почерком, но некоторые из них – другим. А до того, как все это началось вы когда-нибудь видели почерк Рубена Пеннера?

– Нет, никогда.

– Значит, вы не можете быть уверены, что это именно он написал их?

– Но кто это может быть еще?

– Конечно, это нужно выяснить. А сейчас мы знаем следующее: если Пеннер имеет какое-либо отношение к этим письмам, то действовал он не в одиночку, так как есть и другой почерк. Кроме того, мы не должны утверждать, что именно он написал хоть одну из анонимок. Кстати, полагаю, все они пришли по почте?

– Да.

– Но конвертов нет. Вы сохранили их?

– Не знаю; они могут быть где-то в доме. Это важно?

– Может быть важно. К этому мы еще вернемся. Пожалуйста, продолжайте.

– Анонимки приходили и приходили, и поначалу я сжигала их, а затем, увидев, что за мной следят, я стала сохранять письма. Это было два или три месяца назад. Это очень неприятно – чувствовать что кто-то ходит за тобой по пятам, и с какой-то неясной целью наблюдает за всеми твоими передвижениями. Один или два раза я внезапно оборачивалась, но так и не смогла поймать их врасплох, хоть и уверена, что одним из них был Пеннер.

– Но вы ведь видели этих людей?

– Ну, да – уголком глаза. Но в основном это было по вечерам. Однажды это была женщина, но несколько раз я чувствовала, что это был Пеннер. Как-то раз, ночью, я заметила, что в мой сад на заднем дворе вошел мужчина, и я уверена – это был Пеннер.

– Это было после того, как вы получили требование положить известный предмет на каменную скамью в саду?

– Той самой ночью. Я наблюдала из окна ванной, ожидая что кто-то может прийти. Была темная ночь, а деревья делали ее еще темнее, но я хорошо видела, что кто-то тихо перелез через стену и прошел к скамье.

– Вы смогли рассмотреть его лицо?

– Нет, было темно. Но я уверена, что это был Пеннер.

– В фигуре Пеннера или в его походке есть что-то характерное?

– Нет; это просто крупный человек. Но я чувствую, это был Пеннер.

– По какой-то определенной причине?

– Нет, вероятно, нет. Но кто еще это может быть? Нет, я убеждена что это был Пеннер.

– Именно так, – подавив улыбку подытожил Хьюитт. – И что было дальше?

– Как я уже говорила, он прошел к скамье, посмотрел на нее, и провел по ней рукой. Тогда я окликнула его. Я сказала, что если снова замечу его в своем дворе, будь то днем или ночью, то обращусь в полицию. Заверяю вас: уходя он перелез через стену гораздо быстрее, чем в