Московская вендетта - Александр Сергеевич Долгирев

– Потому что морда у тебя в зеркале, а у меня лицо. В сторону отойди.

Матвей встал рядом с новичком и сплюнул, попав на сапог высокого человека:

– Слышь, мил человек, ты бы не хамил… Покажи-ка документы лучше.

– С какой стати?

– С той самой, что мы народная милиция.

Я все еще не видел лица человека, но мне и так было понятно, что сейчас он смерил Матвея таким взглядом, каких Матвей не любил. Намечалась свара. Однако после небольшой паузы человек засунул руку в карман и передал что-то Матвею. Тот, похоже, уже готовился схватиться за свой пистолет – положил руку на кобуру и немного подсел, став перед высоким человеком совсем коротышкой. Он взял в руки бумагу и уставился на нее с недоумением.

– Это чего такое?

– Это читательский билет, уважаемый.

– Читательский… а на черта мне твой читательский билет, контра?! Покажи удостоверение.

– Это удостоверение. Там есть мое имя, отчество и фамилия.

Теперь уже Матвей схватился за оружие, уронив читательский билет себе под ноги.

– Ты чего, шутить, что ли, вздумал?! Раз нет удостоверения, придется тебе, гражданин, пройти с нами.

В голосе высокого человека появились нотки раздражения:

– Я дал тебе удостоверение. Твоих документов я, кстати, так и не увидел, так что никуда я с тобой не пойду.

Матвей отшагнул назад и наставил ствол пистолета в лицо высокому человеку.

– Не надо никуда проходить – я тебя прямо здесь положу!

– В сторону отойди.

– К черту катись, мил человек! Так легко ты от нас не отцепишься. Раз документов у тебя нет, перейдем к досмотру – карманы выворачивай.

– Нет.

Человек был поразительно спокоен для его положения, а я все никак не мог избавиться от ощущения, что где-то уже слышал этот голос. Матвей, услышав, что ему что-то запрещают, кивнул Меликову – тот аккуратно, но уверенно приблизился к высокому. Он был единственным из нас, рядом с кем высокий человек не казался высоким. Мишка без всяких экивоков влепил человеку в живот. Тот согнулся пополам, не издав ни звука. Мишка отошел на шаг назад, послышался голос Матвея:

– Выворачивай карманы по-хорошему, гражданин, а не то в следующий раз получишь по лицу.

Высокий человек ничего не ответил. Он все еще пытался вдохнуть после удара Меликова. Наконец он выпрямился и оглянулся – пути к бегству не было. Его взгляд скользнул по моему лицу и вдруг замер. Через секунду высокий человек широко улыбнулся и бросил мне хриплым голосом:

– А в чем дело, Георгий Генрихович? Ваша матушка знает?

Мне захотелось провалиться сквозь землю и выпасть где-то в южной части Тихого океана – я тоже узнал высокого человека. Это был мой университетский преподаватель, профессор Голышев. Человек, у которого я бывал дома и с супругой которого был знаком. А теперь я был в банде, окружившей его со всех сторон. Я отвел взгляд и ответил, будто позабыв, что мы не одни:

– Матери больше нет.

– И что, раз мамы нет, то все позволено? Как ты связался с этим мужичьем? Ты же не дикарь, не варвар, не злодей.

Каждое его слово вбивало меня в землю все глубже. Как из-под воды услышал я возмущенный возглас одного из моих спутников:

– Ты кого «мужичьем» назвал, контра? А ну-ка, вали его, братцы!

Спустя вечность я оторвал взгляд от снега и больше не увидел своего учителя. Стая ворон слетелась к павшему человеку. Падальщики налетали на него, клевали, рвали на части, перебивая друг друга и толпясь в кровожадной сутолоке. Чувство раздвоенности, разрозненности заполнило меня целиком и стало нестерпимым – нужно было выбирать. Выбирать раз и навсегда, кем быть – птицей или человеком. Поднявшийся ветер заметал поземку и растрепал полы штопаных шинелей. Я выхватил свой револьвер и ринулся вперед. Мне удалось растолкать их, отбросить от тела Голышева. Я переводил ствол револьвера с одного птичьего лица на другое, а где-то в затылке болезненно билась мысль, что я один против дюжины и что патронов на всех не хватит.

Матвей вышел вперед и произнес тихим голосом, таящим в себе угрозу:

– Жора, ты чего? Он кто тебе?

– Профессор. Учитель японского.

– Мм… японского… А на хрена он нужен? Такие паразиты, как он, больше не нужны, мы их чистим.

– Нет, вы их грабите!

– «Вы»… А ты ни о чем не забыл? Ты ведь с нами. Ты такой же, как мы. Ты один из нас. Или в тебе возобладал героический порыв? А жрать захочется, ты чего делать с этим порывом будешь?

Я ничего не ответил. Матвей сделал шаг вперед – он отчего-то был уверен, что я не выстрелю. Вслед за ним двинулись и остальные. Неожиданно на затылок обрушилась какая-то могучая сила. Сила, от которой потемнело в глазах и подкосились ноги. В следующий момент я увидел беззвездную черноту вместо неба, а на ее фоне равнодушный взгляд Семена Юдина. А потом в глазах потемнело от боли.

Кажется, они меня били. Я не уверен, потому что часто терял сознание. Всего на пару мгновений проваливался в небытие, а затем возвращался в мир для того, чтобы тут же забыться от боли во всем теле. Но одно чувство продолжало преследовать меня и в сознании, и в забытьи – мне было холодно. Так холодно, как не было никогда. Сам факт того, что в мире бывает лето, казался мне нелепым. Лето это просто миф, предание, которое сложили, греясь у печки, бабушки только для того, чтобы уложить детей спать.

Я пришел в себя в очередной раз. Все еще было очень больно, но теперь эта боль не отбрасывала меня во тьму – теперь она просто грызла меня заживо. Вновь чернота неба и лица. Три или четыре лица – не могу сказать точно. Ухмыляющееся лицо Матвея, красивое лицо Семы Чернышева, совсем расплывчатое равнодушное лицо Юдина и лицо, которое я увидел сегодня впервые. Это было лицо одного из новичков с красивыми васильковыми глазами. Лица стали вдруг отпадать одно за другим. Сначала незаметно отпал Юдин, затем исчез куда-то Чернышев, потом Матвей бросил кому-то: «Заканчивай» – и ушел из поля зрения. Остались только васильковые глаза и ствол пистолета. Чернота вырвалась из пистолетного дула и поглотила все.

Я вновь пришел в себя. Боль на мгновение одолела холод и вырвала меня из объятий забытья. Чернота неба осталась неизменной, а вот со мной что-то было не так, как всегда. Как будто не было какой-то важной части. Я стал думать об этом, но меня отвлекли.