Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

не заслужила прощения. Хотя сам факт — а было ли ее за что прощать — не имел покуда никакого фактического подтверждения.

— Я как увидел эти очки, тут меня и переклинило всего… — продолжил Зиновий Шиманов. — Спрашиваю ее, что, мол, очочки учительские в спальне у нас делают? И как они сюда попали, позвольте узнать? Сами пришли или принес кто? А сам аж дышать не могу — так меня всего захолонуло. А Эльвира, как будто оно так и положено и в этом нет ничего такого, сказывает: дескать, Тимофей Игнатьевич заходил, конфетки Коленьке принес, — ядовито произнес Шиманов и скривился от нахлынувшей злобы. — А очки он, мол, просто позабыл… Конфетки… Коленьке… А может, Коленька и не мой вовсе?

Шиманов и правда задыхался от злости и обиды. Иван Федорович на мгновение даже почувствовал что-то сродни жалости к нему, но это быстро прошло…

— Она еще что-то говорила, но я не слышал, — продолжал Шиманов. — А потом посмотрела так, что я уже не мог с собой совладать: схватил утюг, что попался под руку, и ударил ее по лицу. Она упала, и я, уже не помня себя, бил ее этим утюгом и бил. А потом стал резать ее ножом… Ну, право дело, в беспамятстве был, себя не помнил. А все думаю, за что она со мной так, ведь я ее любил, дуру… — добавил Зиновий Иванович уже говоренное судебному следователю.

Шиманов снова замолчал, уронив голову на грудь. Сидел так какое-то время, ожидая, очевидно, вопросов от судебного следователя, каковых не последовало. Потом глухо и едва слышно произнес:

— Я услышал в соседской комнате какой-то шум. Подумал, что там кто-то есть и этот или эти кто-то все слышали, а может, и видели. Мне ничего не оставалось делать, как зайти туда и… избавиться от свидетелей. Когда я вошел и увидел сестер Корякиных, жавшихся друг к другу и смотрящих на меня с ужасом, я понял, что они все знают.

И… опять не смог совладать с собой и убил их. — Он посмотрел на судебного следователя в ожидании понимания: — Ненависть какая-то к ним накатила. На всю женскую породу… А потом они ведь при первом же удобном случае донесли бы на меня. Я просто не мог поступить по-другому…

Шиманов замолчал. Понимания от судебного следователя по особо важным делам он не добился. Тот смотрел на допрашиваемого холодно и с омерзением, которого Зиновий не мог не почувствовать. Еще какое-то время помолчав, Шиманов закончил свой рассказ:

— Я завернул Кольку в какую-то накидку и одеяло и вышел на улицу. И пошел куда глаза глядят, лишь бы подальше от дома. А что было дальше — вы все знаете…

— Знаю, — кивнул Иван Федорович и приказал конвойному вывести Шиманова из допросной. Посидев еще с полминуты в задумчивости, вышел сам.

На улице с удовольствием глубоко вдохнул свежего весеннего воздуха, как будто до этого долго сдерживал дыхание. Оставалось еще доделать кое-какие дела, и можно было покидать гостеприимную Казань. Иван Федорович нанял извозчика и поехал доделывать эти дела.

Глава 20. А совесть-то не мучает?

Учитель арифметики Тимофей Боборыкин встретил судебного следователя Воловцова, глядя на него с некоторым удивлением. Впрочем, оно было оправдано, поскольку ничего нового он судебному следователю по особо важным делам сказать уже не мог, — все, что интересовало Ивана Федоровича, было не единожды спрошено, отвечено и записано.

— Что вас привело ко мне на сей раз? — поинтересовался Боборыкин, и в его голосе доброжелательство и учтивость почти не чувствовались. — Надеюсь, что сомнения в том, что в тот злополучный вечер, когда случились все эти ужасные вещи в доме Эмилюка на Жуковке, я видел с ребенком на руках именно Зиновия Шиманова, у вас отпали?

— Отпали, — в тон ему ответил Иван Федорович. — Я пришел спросить про очки.

Тимофей Игнатьевич как-то подозрительно глянул на судебного следователя Воловцова:

— И что очки?

— Как они оказались в спальне Шимановых в тот самый день, когда произошла трагедия? — последовал новый вопрос Воловцова, доселе Боборыкину еще не задаваемый.

— Да, все верно… Я в тот день заходил к ним где-то после полудня. Вот и забыл очки там, — не очень уверенно ответил учитель арифметики.

— Вы не к ним заходили, — менторским тоном произнес судебный следователь по особо важным делам, выделив интонацией словосочетание «к ним». — Вы заходили именно к Эльвире Максимовне. Зачем? — посмотрел прямо в глаза Боборыкину Иван Федорович.

— Тогда, скорее, я заходил к ее сыну, — не отвел взор Тимофей Игнатьевич, что, наверное, должно было означать, что он говорит правду. — Конфеты ему принес.

— Зачем? — продолжал допрос Воловцов, решивший прояснить вопрос об отношениях Тимофея Боборыкина и Эльвиры Шимановой до конца.

— Что значит «зачем»? — поднял в удивлении брови учитель арифметики Боборыкин.

— Зачем вы принесли конфеты? — не прекращал допытываться Иван Федорович.

— Чтобы угостить ребенка, — не меняя удивленного выражения лица, промолвил Тимофей Игнатьевич.

— Вас об этом кто-то просил? — жестко спросил Воловцов.

— Нет, — последовал ответ.

— То есть угощение вы принесли по собственной инициативе, — скорее констатировал, нежели спросил судебный следователь.

— По собственной, — подтвердил учитель арифметики.

— А вы всех детей, проживающих на Жуковке, конфетами угощаете или только избранных? — поинтересовался Иван Федорович.

— Не всех, — буркнул Боборыкин.

— Или, может быть, вы думаете, что Шиманов не в состоянии купить своему сыну конфеты? — Учитель арифметики промолчал. — У вас были отношения с Эльвирой Максимовной? — перестал ходить вокруг да около судебный следователь. — А совесть-то не мучает?

Иван Воловцов так и не сводил взора с собеседника. И ответ на свой вопрос прочитал в его взгляде. Ответ был прост и крайне доступен для понимания: «Не ваше это дело».

«И правда, не мое это дело. Хотя, с другой стороны…» — подумал Иван Федорович и решил закончить допрос:

— Прощайте, Тимофей Игнатьевич. Вероятно, более мы с вами никогда и не свидимся.

— Прощайте, Иван Федорович, — ответил учитель арифметики с некоторым облегчением и закрыл за судебным следователем дверь.

* * *

Когда Алевтина Жгутова открыла Ивану Федоровичу дверь, из комнаты выбежал улыбающийся Коленька Шиманов. Чувствовал он себя у Жгутовых, как дома. А может, это и был его настоящий дом…

— Значит, Коля у вас? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Временно под моей опекой, — с любовью посмотрела на годовалого мальчонку Алевтина Филимоновна. Затем с надеждой глянула на Ивана Федоровича и спросила: — Вот вы человек грамотный, в больших чинах. Не подскажете, как мне Васечку усыновить (Колю Алевтина Жгутова по-прежнему именовала Васечкой). Ведь если я его в самое ближайшее время не усыновлю и должные документы