Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

расшиби! Должно быть, это чутье — слабый отголосок того древнего знания, что когда-то было вложено в людей самой природой и за десятки, если не сотни тысяч лет, порядком поистерлось.

Бороться, конечно, следует до последнего — сдаться всегда успеется. Но лишь тогда, когда остается хотя бы призрачный шанс на успех, когда все же надеешься на какой-никакой благополучный исход дела. А вот если впереди не маячит ровным счетом ничего, кроме пустоты, — к чему тогда упорствовать?

Это все равно что плевать против ветра: занятие решительное, но бессмысленное. В конце концов, плевок неизбежно вернется — и угодит аккурат тому, кто так старательно проявлял характер.

Когда полицейский надзиратель сжал Шиманова железной хваткой, тот сразу понял: все, это конец! И дело было не в том, что схвативший его фараон оказался силен, как медведь, — сжал его так, что дыхание сперло! Просто не осталось ни малейшего резона сопротивляться.

Жизнь, по сути, уже завершилась. Даже если чудом вырваться из лап этого здоровяка-увальня удастся — так куда бежать потом? Все равно ведь поймают. Оставалось только одно: мысленно поблагодарить судьбу за последние две недели, прожитые рядом с Настей. За те редкие дни, когда он чувствовал себя не загнанным зверем, а человеком. И попросить у бедной барышни прощения за все…

А дальше — будь что будет!

Когда Шиманова выводили на улицу, из дома выбежала Настя:

— За что вы его?

— За дело, — коротко ответил полицейский надзиратель Георгий Ступин, шедший впереди, не пожелав вступать в разговор с женщиной.

— Не пущу! — перегородила дорогу Настя, разведя руки в стороны.

— Вы бы отошли, барышня, — негромко произнес Ступин со строгими нотками в голосе, ничего хорошего не предвещающими.

Несмотря на явное предостережение полицейского надзирателя, Настя Померанцева не двинулась с места:

— Не отойду, покуда не скажете, за что вы его уводите.

— Подробности вам нужны. Ну тогда слушайте… Он двух девочек малолетних убил, двух сестер, — четко выговаривая каждое слово, заговорил судебный следователь Воловцов. — Одну звали Оксана, и было ей всего-то четырнадцать лет от роду, а другую звали Юлией. Ей было двенадцать. Он им головы размозжил чугунным утюгом. И жену свою забил едва не до смерти. И еще неизвестно, поднимется ли она когда-нибудь? До сих пор в сознание не приходит. Мало вам? Или еще какие-то подробности требуются? — уперся взглядом в молодую женщину Иван Федорович. И, уже откровенно сочувствуя ее личной трагедии, произнес негромко: — Шли бы вы домой, барышня.

Настя побледнела и бессильно опустила руки. Правда, сказанная о Зиновии, ошеломила ее, разом лишила сил. Словам человека в синей форменной тужурке, в мерлушковой шапке и высоких сапогах трудно было поверить. Но в его голосе звучало столько убежденности, столько искреннего негодования, что сомнения таяли сами собой.

Судебный следователь Воловцов и полицейские надзиратели — Громыхайло со Ступиным — крепко держали Зиновия Шиманова под руки. Они молча обошли Настю, застывшую посреди дороги, и направились к крытому возку, поджидавшему неподалеку.

Не прошло и полминуты, как возок тронулся с места.

А Настя так и осталась стоять на дороге, глядя невидящим взглядом вслед удаляющейся повозке.

* * *

Ехали в Казань молча и думали всяк о своем.

Ферапонт Ильич, время от времени поглядывая на Ивана Федоровича, вспоминал их знакомство с судебным следователем по особо важным делам, случившееся пару месяцев назад, и невольно размышлял о том, что при всем его высокоблагородии и полковничьем чине Воловцов по сути своей человек простой и дельный. Работать с ним было и в радость, и в честь.

С первого взгляда было ясно: Воловцов начинал с самых низов и службу прошел не по книгам, а по живому делу. Ни чином своим, ни должностью не кичился, носа перед подчиненными не задирал. А ведь судебных следователей по особо важным делам на всю Российскую империю — раз, два и обчелся! Чай, всего каких-нибудь шесть-семь десятков и наберется, не больше. Генералов — и тех, поди, в двадцать раз более.

Да, Иван Федорович был совсем не таков, как бывший пристав их части — Сигизмунд Христофорович Полушмаков. Тот за ровню себе почитал разве что полицмейстера да его помощника. Даже приставы других частей города не вызывали у него ни малейшего почтения, хоть по чину и должности были ему равны. Что уж говорить про околоточных надзирателей да городовых — с теми он держался так, будто снисходил до одного лишь их существования. Ни руки подать, ни словом по-человечески перемолвиться, ни тем более мнением поинтересоваться — до этого его высокоблагородие не опускалось.

Когда же Полушмакова перевели в Самару помощником полицмейстера, многие в части вздохнули свободнее. А иные, поговаривали, даже перекрестились украдкой.

Еще Ферапонт Громыхайло думал о том, что по приезде в Казань, сдав арестованного Шиманова кому положено на руки, он первым делом отправится в свой любимый трактир на Малой Проломной, жахнет с устатку косушку «Смирновской» водочки и заест ее кусищем жареного поросенка с хреном по гривеннику за порцию. После чего отправится домой и завалится спать часиков на десять. Потому как работа под началом судебного следователя Воловцова шибко напряженная и насыщенная событиями и требует достойного по времени отдохновения.

Георгий Иванович был погружен в размышления совсем иного свойства. Поглядывая время от времени на судебного следователя Воловцова, он все яснее убеждался: редкостная удача выпала ему, когда в помощники к коллежскому советнику выбрали именно его, Ступина.

Оба дела, что вел в Казани судебный следователь по особо важным делам — дело однорукого снайпера и история с детоубийцей Зиновием Шимановым, — завершились благополучно. И не без его, полицейского надзирателя Ступина, участия, чего уж там скромничать. А это означало вполне осязаемую перспективу: освободившееся место помощника пристава Первой полицейской части теперь светило ему вполне реально.

Должность — иная, жалованье — тоже другое: вместо прежних четырехсот семидесяти пяти рублей в год — целых восемьсот. Да еще казенная квартира в несколько комнат — обстоятельство в его положении вовсе не пустячное. Тем более что в семье Георгия Ступина ожидалось прибавление к двум уже имеющимся дочкам.

И от этих мыслей на душе у него становилось особенно тепло и спокойно — так бывает, когда человек вдруг ясно видит, что жизнь, при всей своей суматохе, все же умеет иной раз повернуться к нему лицом.

Размышлял о разном всяком, естественно, привязанном к тому, что в настоящий момент происходило, и Иван Федорович Воловцов. Дорога вообще подвигает к размышлениям. А думал судебный следователь по особо важным делам о том, что рано ли поздно наказание настигает